Страница 60 из 65
— Где Ноа? — спрашиваю я ее, удивляясь, что его сейчас нет в комнате, и надеясь, что папа его не спугнул.
— Он пошел за водой, — говорит мама. — н подумал, что ты, возможно, захочешь пить.
Она слегка ухмыляется, показывая, что он начинает ей нравиться. В конце концов, если кто и доказывает, что невозможно отрицать обаяние Ноа, так это я. Со временем он их покорит.
Мама оглядывается через плечо на папу, который теперь стоит и смотрит на меня с невозмутимым выражением лица.
— Я пойду найду Ноа, — мама наклоняется, целует меня в щеку и шепчет: — Веди себя хорошо, пока меня нет, дочка.
Я ворчу, не понимая, почему она волнуется обо мне. Сейчас я прикована к больничной койке капельницами и проводами, так что если у кого-то и есть преимущество, то это у него. Мама отстраняется и бросает на папу взгляд через плечо, который говорит примерно то же самое, прежде чем уйти.
— Привет, папа, — говорю я, когда мама исчезает, откидывая голову назад и на минуту закрывая глаза. Сейчас мне все еще кажется, что не спать — это слишком утомительно.
Гудение аппаратов заполняет тишину комнаты. Все тело, от век до пальцев ног, кажется тяжелым.
Кровать прогибается, и я открываю глаза, чтобы увидеть отца, сидящего на краю рядом со мной. Он очень похож на дедушку, когда тот нервничает, особенно в последние пару лет, когда у него начали появляться седые волосы на висках. У него тот же мрачный, суровый взгляд, что и у дедушки, но у отца он смягчается более круглым лицом и мягкими чертами.
— Ты отлично выглядишь, — взгляд отца скользит вниз, рассматривая меня.
Сейчас, когда он здесь, мне не хватает того, насколько близки мы были раньше. В детстве Моника была близка с мамой, потому что та была на нее очень похожа — простая и открытая в общении.
Я была папиной дочкой. Он понимал, что мы с Моникой не очень-то близки по возрасту, поэтому находил способы это компенсировать. Каждый день после работы он находил меня. Мы бегали, играли в мяч, гуляли или ездили к заливу.
Я всегда была больше похожа на него — авантюрная, необузданная, сложная в любви. Мы не так легко доверяем друг другу, даже если страстные и импульсивные. Но при всей нашей схожести, мы также упрямы и консервативны. И хотя это сближало нас в юности, с годами это привело к разладу.
— Похоже, все прошло хорошо, — говорю я, пытаясь заполнить пространство чем-то, кроме нашей напряженности.
Папа кивает, и я протягиваю руку к его руке. Он опускает взгляд, мои пальцы ложатся на тыльную сторону его ладони, и он накрывает ее другой рукой.
— Я беспокоюсь о тебе, — говорит он.
— Знаю, папа.
— Ты сбежала с этой группой, и в следующий раз, когда я тебя вижу, ты выглядишь вот так, — его губы сжимаются в четкую линию. Я качаю головой.
— Это преувеличение. Мы виделись пару вечеров назад за ужином. И мы виделись в последний раз, когда была в городе.
— Ты понимаешь, о чем я говорю, — упрямо отвечает он.
Мне немного жаль Ноа, которому приходится сталкиваться с такой же стеной, пытаясь уговорить меня на что-то. Хотя упрямство моего отца раздражает, я понимаю, что это также отражение и моего собственного упрямства.
— Как они к тебе относятся? — спрашивает папа, уступая совсем чуть-чуть, и я с облегчением это слышу.
— Хорошо. Все не так, как ты думаешь.
Вполне возможно, но мне не нужно подливать масла в огонь, тем более что ему не о чем беспокоиться. Я отлично справляюсь в турах, и он забывает, что я вполне на это способна.
— Просто у тебя оставался всего один год…
— Я знаю, — за последний год этот разговор закончился лишь одним результатом, и это замкнутый круг, который раздражает нас обоих. — Но музыка — это моя мечта. Помнишь?
Он кивает, хотя и не выглядит довольным.
— Помнишь, как летом ты установил для меня сцену на заднем дворе? — спрашиваю я, и на секунду он теряет самообладание. — Я провела там все лето, распевая во весь голос. Уверена, соседям это очень понравилось.
Нахмуренное лицо отца смягчается, и на губах появляется едва заметная улыбка.
— Ты прекрасно пела, если им не понравилось, то это их проблема.
Я улыбаюсь.
— Я знаю, ты не рад тому, что я бросила школу, но ты должен понять, что я делаю то, что должна. Во всяком случае, все это… — я машу рукой в сторону больничной палаты, — …это напоминание. Я не собираюсь тратить время на то, что не приносит мне счастья. Моника не делала этого, когда начинала писать книги, и я тоже не буду.
— Мои дочери, — вздыхает он. — Всегда такие свободолюбивые.
Я наклоняю голову, и мы смотрим друг на друга. Даже если мы всегда будем находиться по разные стороны баррикад, впервые за год кажется, что мы видим другую сторону, и я надеюсь на это.
— Тем летом я построил тебе сцену на заднем дворе, и мы с твоей мамой сидели на задней веранде, пока не темнело, слушая, как ты поешь, — папа поглаживает тыльную сторону моей ладони большим пальцем. — Ты так хотела быть свободной там, в своем собственном мире. И даже если твоя сестра годами доставляла мне головную боль своими переживаниями о ней и Карсоне, я знал, что именно ты — дочь, которая действительно станет для меня испытанием.
Я морщу лицо, потому что спорить бесполезно. Проверять родителей на прочность было, пожалуй, моим любимым занятием в подростковом возрасте. Как только они мне что-то говорили, я делала все с точностью до наоборот.
— Мне жаль.
Он качает головой.
— Ты бы не была моей Мерседес, если бы не это.
Папа смотрит на мою руку и, наверное, замечает, что с момента моего последнего визита в город я сделала на ней еще несколько татуировок.
— Это новая, — его взгляд падает на татуировку в виде зеркала, в котором отражается увядшая роза.
— Ты это ненавидишь.
Он наклоняет голову набок и улыбается.
— Я этого не понимаю.
Это меня смешит, и на его лице появляется осторожная улыбка. Я кладу другую руку поверх его, и мы сжимаем пальцы. До этого момента я забыла, как хорошо чувствовать себя дома, когда моя семья снова стала для меня местом, где я чувствую себя как дома.
— Спасибо, что пришел.
Папа гладит меня по голове.
— Мерседес, я пойду за тобой и твоей сестрой на край света. Даже если это меня погубит.
Это вызывает у меня улыбку.
— Теперь… — отец немного выпрямляется, все еще не отпуская мою руку. — — Расскажи мне об этом парне, Ноа. Как же ужасно ты его мучаешь?
— Эй, это же он рок-звезда. Ты за меня не волнуешься? — я скрещиваю руки на груди.
— Я слишком хорошо знаю свою дочь, — усмехается он.
Я закатываю глаза, но не спорю, потому что в этом нет смысла, ведь я знаю, что Ноа на самом деле милее нас двоих.
— Похоже, он о тебе заботится, — лицо отца расслабляется, и я наконец чувствую, как напряжение между нами исчезает. — Может, мне и не нравится его маленькая группа, но я не могу его упрекнуть в том, что он хорошо относится к моей дочери.
— Во-первых, его маленькая группа — лучшая рок-группа в мире, — я удивленно поднимаю бровь. — А во-вторых, ты прав, мне, наверное, стоит поменьше его мучить.
Отец наклоняется ко мне с улыбкой.
— О нет, можешь немного его помучить. Напомни ему, ради чего он работает.
Он подмигивает мне, и я смеюсь. Независимо от того, понравится ли Ноа мой отец или нет, это не значит, что он будет к нему снисходителен. В конце концов, Моника знала Карсона почти всю свою жизнь, а папа до сих пор заставляет его добиваться своего одобрения.
— Кстати, о бойфрендах, — папа прищуривается, заметив маму и Ноа, входящих в комнату через открытую дверь.