Страница 28 из 65
Я делаю глубокий вдох, понимая, что Ноа всецело сосредоточен на мне.
— Почему ты так смотришь?
— Нервничаешь? — Ноа ухмыляется, зная, что я никогда не признаюсь в чем-то настолько откровенном, а это значит, что он намеренно бросает мне вызов.
— Никогда, — я шлепаю его блокнотом. — Твоя глупая ухмылка только отвлекает.
— Уверен, что это так, — он многозначительно поднимает брови, и я раздраженно вздыхаю.
— Просто… — запинаюсь я. — Не смотри пристально.
— Отлично.
Ноа в знак поражения вскидывает руки ладонями наружу. Он откидывает голову на спинку дивана и закрывает глаза, чтобы прислушаться.
Дело не в боязни сцены. Но с тех пор, как я начала жить в его доме, в его глазах происходит что-то непривычное, и я не собираюсь сейчас это выяснять.
— Она называется «Сказка», — говорю я.
Я кладу блокнот на скрещенные ноги, провожу пальцами по страницам, выпрямлясь и делаю глубокий вздох.
«Заберут все.
Они сказали, что заберут все это.
Выпусти это наружу.
Даже если твоя жизнь начнет угасать,
Я буду плыть вместе с тобой.
Я бы с удовольствием… уплыла бы прочь,
Но в том мгновении, которое затихает,
Я опустошаю тебя
Ты… опустошаешь меня.
Я опустошаю тебя
Ты… опустошаешь меня.
Мне бы очень хотелось посмотреть, чего мы сможем достичь.
Вспомни в своем сердце частичку меня.
Я бы с удовольствием вернула нас к жизни.
То, что умерло внутри, то, что умерло внутри,
Но
Радуга не ведет к горшкам с золотом.
И в темноте рождаются истории.
Я спою тебе колыбельную,
Но сегодня ночью ты не обретешь покоя.
Заберут все.
Они сказали, что заберут все это.
Выпусти это наружу.
Даже если твоя жизнь начнет угасать,
Я буду плыть вместе с тобой
Я бы с удовольствием… уплыла бы прочь
Но в том мгновении, которое затихает,
Я хороню тебя,
Ты… хоронишь меня.
Я хороню тебя,
Ты… хоронишь меня».
Я выдыхаю последнюю ноту и понимаю, что все это время мое сердце трепетало.
— Я еще дорабатываю остальное, — говорю я, захлопывая блокнот и убирая волосы с лица. — Но на этом этапе я пока остановилась.
Ноа открывает глаза, но не поднимает голову, лишь слегка наклоняя лицо, чтобы посмотреть на меня. В его глазах то же самое нечитаемое выражение, что и утром в студии звукозаписи Эдриана, и оно пронзает меня насквозь. Для человека, которого обычно так легко понять, я не могу разгадать, что он скрывает в этом взгляде.
— Это было прекрасно, — говорит Ноа.
Он приподнимается, опираясь локтями на бедра и опуская подбородок. Когда он снова поворачивается ко мне, он улыбается.
— Это было… — он заправляет волосы за уши и снова откидывается назад. — Мне очень понравилось.
— Спасибо, Ноа.
Я чувствую, как краснеют мои щеки.
Почему я вдруг так занервничала?
Что же это за теплое чувство?
Я провела рядом с Ноа почти год, и до сих пор чувствовала себя совершенно спокойно и уравновешенно. Но всего несколько недель жизни в его доме — и он перевернул все во мне с ног на голову.
— Что это? — Ноа тянется к прозрачному кристаллу, висящему на нитке у меня на шее. Его кончики пальцев слегка касаются открытой кожи на моей груди, и жест, который еще несколько месяцев назад не произвел бы на меня никакого впечатления, теперь оставляет огненный след на моей коже.
— Кварц, — бормочу я, пытаясь взять себя в руки. Я никогда не смущаюсь, поэтому не понимаю, что происходит.
Наверное, это из-за тесноты. Вот и все.
— Он красивый, — Ноа рассматривает камень.
— Предполагается, что он способствует росту и исцелению.
Он напевает себе под нос, вращая кристалл между пальцами. Но он не спрашивает меня, что я пытаюсь исцелить, он просто обдумывает это.
— Ты всегда увлекалась подобными вещами?
— Наверное, — пожимаю я плечами. — Моя мама на меня повлияла.
Ной отпускает кристалл, и моя рука обхватывает его. Мама подарила мне это ожерелье перед моей первой операцией, и все эти годы я подсознательно носила его, когда начинала чувствовать себя плохо.
— Она всегда собирала камни и кристаллы, оставляла их по всему дому или делала из них украшения, — говорю я, и мне немного больно вспоминать об этом, учитывая расстояние между нами в последнее время. — Например, черный турмалин на подоконнике у входной двери, как символ безопасности. А ее агатовый браслет, который она носила всякий раз, когда принимала какое-нибудь важное решение. А еще украшения, которые она делала для меня и моей сестры, например, это ожерелье.
— Круто, — Ноа смотрит на мою подвеску. — Как думаешь, она работает?
Я еще раз вращаю кристалл в ладони.
— Возможно. Хотелось бы верить, что это так.
То, что в детстве у меня были проблемы со здоровьем, не означает, что у меня совсем пропала вера. В конце концов, Вселенная не для того, чтобы решать ваши проблемы. Вы должны сделать это сами, цепляясь за то, что вам нужно, чтобы это произошло. Для меня это это ожерелье.
— А ты? — спрашиваю я. — Во что ты веришь?
Ноа упомянал, насколько религиозна его семья, и, судя по тому, как он это описал, они довольно строги в своих убеждениях. Но я никогда не слышала, чтобы Ноа сам об этом говорил, и честно говоря, не уверена, верит ли он вообще во что-либо.
Ноа протягивает руку вдоль спинки дивана и поворачивается ко мне лицом, придвигая нас намного ближе друг к другу. Свободной рукой он проводит пальцем по татуированному на моем плече узлу бесконечности.
— Я уже не знаю, чему верить, — признается он.
— Из-за твоей семьи?
— Не совсем, — он качает головой. Его взгляд поднимается на меня, и в его глазах видна знакомая мрачность. — Я попал в реабилитационный центр не из-за передозировки.
Заявление Ноа — это первый случай, когда он добровольно заговорил со мной о своем пребывании в реабилитационном центре, и теперь, когда он это сделал, у меня плохое предчувствие.
— Хорошо, — киваю я.
Его взгляд снова скользит по моему плечу, где он проводит пальцем от татуировки вдоль лозы на ключице, а затем обратно.
— Ну, технически, я, конечно, это была передозировка, но дело не в этом, — его рука останавливается у меня на плече, и он сжимает его.
Обычно в этот момент я отталкиваю руку Ноа, и мы обмениваемся шутливыми замечаниями о том, что этого никогда не произойдет. Но меня останавливают две вещи. Во-первых, я чувствую, что внутри него назревает буря. Во-вторых, я начинаю сомневаться в своих ощущениях под его прикосновением, потому что это приятно.
Слишком приятно.
— Я не должен был просыпаться, — Ноа тяжело сглатывает, и я чувствую, как внутри все сжимается. — Я не хотел просыпаться. Так что да, хотя я и принял слишком большую дохзу, это не случайность.
— Ты…
Я даже не могу вымолвить эти слова, потому что даже думать об этом больно, не говоря уже о том, чтобы произнести это вслух. Горло словно заполняется песком, сердце бешено колотится в груди, когда я понимаю, в чем он признается.
Ноа пытался покончить с собой.
Когда я забирала его из реабилитационного центра, я предположила, что он просто очередная богатая, избалованная рок-звезда, нюхающая слишком много кокаина или курящая слишком много марихуаны. Я понятия не имела, что к этому его привело… вот это.