Страница 23 из 65
Это вызывает у нее еще большее закатывание глаз, но это лучше, чем сказать ей, что я с радостью откажусь от стриптиз-клубов и всего остального, чего она захочет, если это сделает ее счастливой.
Черт, я неудачник.
— Завтра ты снова в студии, верно? — спрашиваю я, меняя тему разговора.
— Да, — морщится она и на секунду хватается за бок.
— Ты в порядке?
Лицо Мэри слегка побледнело, но она резко оборачивается, избегая моего взгляда.
— Все хорошо, — говорит она, но внезапно приходит в замешательство. — Просто менструальные боли.
По выражению ее глаз было видно, что это что-то большее, но откуда мне знать.
Она занята тем, что разносит еду, ставит две большие тарелки фахитас и расставляет на стойке множество начинок. За время гастролей мы вместе ели сотни раз, но готовить почти никогда не приходится. Еду всегда либо готовят для группы, либо привозят.
Но это блюдо – нечто особенное. Еще один взгляд на женщину, которая пытается оставаться замкнутой и недоступной. Я и не подозревал, что она умеет готовить, тем более что блюдо выглядит настолько аппетитно.
— Это невероятно, — говорю я, набивая рот едой, отчего она качает головой и смеется.
— Рада, что тебе понравилось.
— Понравилось? — я сглатываю. — Я влюблен в это блюдо.
Я влюблен в тебя.
Хорошо, что она не умеет читать мои мысли.
— Тебя мама научила готовить? — спрашиваю я, покусывая еду.
Она качает головой, и на ее губах появляется легкая хмурая гримаса.
— Скорее, папа. Да, мама умеет готовить, но большую часть времени готовит он.
— Как у него дела?
Ни для кого не секрет, что родители Мэри были не в восторге от того, что она поехала с нами в тур. И я их понимаю. Тур — это не самое спокойное место. Но, похоже, они не понимают, что их дочь гораздо более дикая, чем половина того, чего они боятся. Возможно, они не хотят этого признавать, но Мэри — это она. Ее не приручить, и пусть идут к черту все, кто попытается это сделать, потому что она идеальна такой, какая есть.
— Думаю, папа ждет, когда я это выплесну, — она показывает пальцами кавычки в воздухе. — Они думают, что это просто этап, который я перерасту. Я их не виню; просто хотелось бы, чтобы они хотя бы попытались понять.
— Дай им время.
Я пожимаю плечами, пытаясь поддержать их. Хотя, если судить по моей семье, как долго родители могут держать обиду, то я не питаю особых надежд.
— Я люблю своих родителей, — говорит Мэри. — Но я никогда не была с ними так близка, как с моей сестрой. Они постоянно хотят, чтобы я стала кем-то, кем я не являюсь. Я не уверена, что они когда-либо меня по-настоящему понимали.
Я киваю, отодвигая пустую тарелку.
— Я определенно понимаю.
Больше, чем она может себе представить.
Мэри откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и бросает на меня тот расчетливый взгляд, который я так люблю и одновременно боюсь.
— Ты не говоришь о семье, — отмечает она.
— Нет.
Я поднимаю брови и откидываю волосы назад.
— Почему?
Я не люблю затрагивать эту тему. И не потому, что мои родители жестоки, как отец Рома, или почти не участвуют в жизни своих детей, как родители Себастьяна и Элоиз. А потому что они полная противоположность, и все же они меня отвергли.
— У меня сложные отношения в семье, — говорю я, зная, что Мэри рано или поздно затронет эту тему, и я должен быть благодарна ей за то, что она вообще удосужилась спросить.
За время работы в группе Мэри старалась поддерживать безопасную дистанцию между нами как в физическом, так и в эмоциональном плане. Она старалась вести непринужденную беседу и не затрагивала сложные темы. Но вот она сидит у меня на кухне… и спрашивает.
Интерес Мэри — это то, чего я хотел с того самого дня, как мы познакомились, но я удивлен, что моя защита укрепляется при мысли о разговоре с ней о моих родителях. Некоторые темы затрагивают глубокие раны, где зарождается только инфекция, и это одна из них.
— Все семьи сложные, — Мэри приподнимает бровь, потому что, несомненно, понимает, что я уклоняюсь от ответа.
— Да, — я вытираю ладонью лицо и наклоняюсь вперед, опираясь локтями на кухонный остров. — Мои мама и папа — хорошие люди, понимаешь? Религиозные, участвуют в жизни общины, все такое прочее. Именно в церковном оркестре я впервые полюбил музыку. Мои сестры и брат тоже подключились, когда подросли.
— Как в фильмах на телеканале «Hallmark» (Прим.: американский кабельный телеканал, который специализируется на семейных, добрых мелодрамах и рождественских фильмах)! — улыбается она.
— Что-то вроде того, — говорю я, глубоко вздыхая. — Такое совершенство изматывает, и оно не было настоящим. Потому что, даже если они и ходили вокруг, расхваливая принятие, они сами ему не следовали. У моих родителей были определенные ожидания от всех нас, и они были не очень рады, когда я им противостоял.
Сейчас Мэри тихо сидит и внимательно наблюдает за мной. Я не знаю, как ей всегда удается видеть между строк, но она это делает.
— Когда я сказал родителям, что присоединяюсь к группе, они, по сути, пригрозили отречься от меня. Я подумал, что они шутят и скоро это переживут. В конце концов, это они приобщили меня к музыке, и Бог не хотел бы, чтобы они отвернулись от собственного сына, верно?, — я качаю головой. — Все начало рушиться, когда мы записывали первый альбом, а потом, после того, что случилось с Кали…
Ее имя застревает у меня в горле.
Я готов рассказать Мэри много чего, если она действительно захочет узнать, но почему-то пока не могу заставить себя спуститься в этот темный туннель.
— Родители говорили, что дьявол меня вцепился когтями, — я откидываюсь назад и потираю ладони. — Легче засыпать по ночам, когда находишь себе подходящие оправдания. С тех пор я с ними почти не общался. Но какая разница. Теперь я рок-звезда, так что пошли они нахуй.
Мэри кивает, но это ничуть не успокаивает. Потому что в ее глазах я практически прозрачен.
— К черту их, — повторяю я, но на этот раз почти шепотом.
Встав, я беру тарелки и несу их к раковине, а Мэри прекращает разговор на эту тему. Это одна из вещей, которые я в ней ценю. Она знает, когда нужно настаивать, а когда лучше отпустить ситуацию.
Она подходит ко мне, встает рядом и помогает мыть посуду. Моет, пока я ее вытираю. И мы делаем это в тишине, убирая кухню и просто наслаждаясь присутствием друг друга. Это успокаивает, как и всегда утешает меня присутствие рядом с ней. Нам не нужно заполнять пустоту пустыми словами. Мы можем просто быть, и этого достаточно.
— Пропустила одно место, — я возвращаю ей тарелку и указываю на почти микроскопическую точку.
Мэри закатывает глаза, но улыбается.
— Думаешь, ты сможешь лучше? Мы всегда можем поменяться местами.
— Я бы предпочел, чтобы это ты промокла, — усмехаюсь я ей, и ее взгляд опускается на руки в воде.
— Ты смешной, Ноа Хейз, — она брызгает на меня водой.
Я наклоняюсь очень близко, а она так сосредоточена на моих глазах, что не замечает, как мои руки соскальзывают в раковину.
— Тебе это нравится, — я вычерпываю из воды кучку пены и кладу их ей на голову, отчего она вскрикивает и отскакивает назад с убийственным выражением лица.
— Ты за это заплатишь, — говорит она, опуская руку в воду.
Я делаю шаг назад и ухмыляюсь.
— Давай, красавица.
Мэри смахивает с поверхности воды целую гору пены и со всей силы швыряет их в меня. Они приземляются прямо мне на грудь и пропитывают футболку насквозь. На ее лице появляется широкая улыбка, и я понимаю, что она гордится собой за этот удар.