Опасные желания

СЕМЬ

ЭВА

— Ты с ума сошел? Ты хоть представляешь, что Димитрий сделает, когда увидит, что ты с ней сотворил?

— Да. Он даст мне то, чего я хочу.

— Он перережет нам обоим глотки, вот что он сделает! Все эти синяки! И волосы! Mon dieu⁵, как ты мог?

— Волосы она остригла сама.

— И губу себе сама разбила? Сама била себя по лицу?

— Нет. Это сделал я.

— Зачем? Ты же говорил, что только напугаешь ее!

— Ее не запугать угрозами. Мне нужно было показать, что я не шучу, чтобы с ней было проще справиться.

— Как она и сказала!

— Да. Она умнее, чем я думал. — Короткая пауза. — И гораздо красивее.

Голоса звучат невнятно. Оба мужские, один высокий, на грани истерики, другой низкий и сдержанный. Они доносятся откуда-то издалека, заглушаемые гулом двигателей корабля. Я пытаюсь поднять голову, но не могу. Веки такие тяжелые, что я едва могу их приоткрыть.

Мое тело пылает. Я в огне. Я сгораю заживо.

Я не хочу сгорать заживо.

Истеричный голос произносит: — Что это был за звук?

— Не знаю. Оставайся здесь. И тебе уже хватит шампанского.

Шелест шагов по половицам. Скрип дверных петель, в лицо веет свежим воздухом, и шаги затихают.

Когда я чувствую чью-то руку на своем лбу, я с облегчением вздыхаю. Как же прохладно. Если бы мне было так же прохладно везде. Моя кожа охвачена пламенем. Меня крутят на вертеле над раскаленными углями, как молочного поросенка.

— Черт, — бормочет голос. Низкий, сдержанный. Тот, что принадлежит прохладной, успокаивающей руке.

Я беспокойно двигаю ногами под одеялом – постель, я лежу в постели – стараясь хоть как-то защититься от огня. Я пытаюсь заговорить, попросить воды, но язык не слушается, и я не могу вымолвить ни слова. С моих губ снова срывается лишь слабый стон.

Рука убирается. Снова раздаются шаги, они быстро приближаются и уходят направо от меня. Звук льющейся воды – это пытка. Снова шаги, затем матрас слева от меня прогибается под тяжестью. Большая рука скользит под мою голову и поддерживает ее. Что-то прижимают к моим губам.

— Открой рот.

Я повинуюсь чисто инстинктивно и вознаграждена тем, что восхитительно холодная жидкость стекает по моему пересохшему языку. Я пью и глотаю, пью и глотаю, пока не чувствую, что больше не могу, и отворачиваюсь.

Большая рука, поддерживающая мою голову, мягко укладывает ее обратно на подушку.

— Жарко, — шепчу я, слушая, каким слабым стал мой голос. И каким хриплым.

Мгновение ничего не происходит. А потом удушающая тяжесть, давившая на меня, исчезает. Холодный воздух обволакивает мою разгоряченную кожу. Я вздыхаю с облегчением. По телу пробегает дрожь, похожая на наслаждение.

— Боже, — бормочет голос.

Теперь он звучит не так уверенно.

Значит, мне это снится или мерещится. Не знаю, что именно, но ощущения очень реальные. Я бегу по густому лесу в сумерках, под ногами хрустят сухие листья, сердце бешено колотится, меня преследует ужас. Нет, меня преследует кто-то. Кто-то, кто хочет причинить мне боль. Он тянется ко мне когтистыми руками. Он почти схватил меня – почти…

Наз! Помоги мне! Где ты?

— Тшш. Тише, bhrèagha⁶. Все хорошо. У тебя жар.

Теперь голос звучит почти нежно. Рука возвращается, прохладная и успокаивающая, и легко касается моего лба.

Я хочу, чтобы эта прохлада была на всей моей коже. Мне нужна эта успокаивающая прохлада повсюду.

По руке пробегает едва заметная дрожь.

— Хватит извиваться, или я снова накрою тебя одеялом.

Мягкость в голосе сменяется напряжением. Слова произносятся сквозь стиснутые зубы.

Я издаю невнятный умоляющий звук. Мне нужно выбраться из этого костра, который меня пожирает. Мне нужно спастись, иначе я умру.

Рука снова исчезает, но быстро возвращается, и на этот раз она принесла мне подарок.

Что-то холодное и влажное прижимается к моей разгоряченной шее. Полотенце? Мочалка? Мне все равно. Что бы это ни было, это просто рай.

Холодная ткань скользит вниз по моей левой руке. Жар испаряется вслед за ней. Я издаю тихие звуки, означающие «да, пожалуйста, еще», и снова вздрагиваю, когда ткань скользит по моим ребрам. Она повторяет изгиб моей талии, очерчивает выступающую тазовую кость, скользит по бедру.

Я лежу неподвижно, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Тупой, монотонный гул корабельных двигателей почти заглушает прерывистое дыхание рядом со мной.

Потом все погружается во тьму, и я засыпаю.

Когда я снова открываю глаза, освещение меняется. Наступают сумерки, и всё вокруг окрашивается в лиловые и серые тона. Какое-то время я лежу неподвижно, с тяжелыми веками и затекшими конечностями, просто дышу в сгущающемся мраке. Меня убаюкивает легкое покачивание корабля. В комнате тихо и спокойно. Мой разум вяло перебирает мысли, лениво перескакивая с одной на другую, не в силах зацепиться ни за одну из них.

По крайней мере, я больше не горю. Мне тепло, но не так, чтобы было некомфортно. Должно быть, я вспотела, потому что подушка под моей головой и простыни под моим обнаженным телом влажные.

Мое сердце замирает. Я обнажена.

Почему я обнажена?

Я сажусь так быстро, что комната начинает кружиться. Приходится закрыть глаза и несколько раз медленно вдохнуть, чтобы прийти в себя. Когда головокружение проходит, я смотрю на себя. Бедра, живот и грудь обнажены. У моих ног на полу валяется скомканная голубая мочалка.

Мой желудок скручивает. Я отчаянно роюсь в памяти в поисках подсказки о том, что произошло, но последнее, что я помню – это как Киллиан держит меня за плечи и требует снять мокрое платье.

В ужасе я закрываю рот рукой.

О боже.

Нет.

Я, пошатываясь, иду в ванную, включаю свет и вздрагиваю, увидев свое отражение в зеркале. Я похожа на смерть. Бледная, с пятнами, синяками и отеками, с темными кругами под глазами. Пульс учащенный, но слабый, голова кружится. Я узнаю признаки обезвоживания, подставляю голову под струю воды и пью, пока не напьюсь.

Затем я принимаю обжигающе горячий душ и трусь мочалкой до тех пор, пока кожа не начинает саднить.

Я не буду об этом думать. Что бы он ни сделал, я не буду об этом думать – пока у меня в руках не окажется оружие.

Когда я выхожу из ванной, завернувшись в полотенце, Киллиан сидит в кресле у стола.

Я замираю, мой желудок сжимается в комок. Он ничего не делает, просто сидит и смотрит на меня непроницаемым взглядом. После долгой паузы у меня наконец получается произнести: — Ты говорил, что изнасилование ниже твоего достоинства.

— Говорил.

— И тем не менее…

Киллиан выгибает темную бровь.

— И тем не менее что?

Хотя у меня едва хватает сил стоять, мой голос дрожит от ярости.

— Не заставляй меня произносить это вслух.

Он склоняет голову, позволяя взгляду скользнуть вверх и вниз по моей фигуре, бесстыдно интимно, а затем встречается со мной глазами.

— Если бы я взял тебя, — тихо говорит он, — ты бы это поняла.

Мои щеки горят. Ноги дрожат, поэтому я подхожу к кровати и сажусь на край, пытаясь выровнять дыхание, пока Киллиан смотрит на меня своими темными, непроницаемыми глазами.