Хищник, прирученный ею

Глава 15

Снова та же комната. Снова те же мерзкие голоса, те же смешки, от которых сводит в судороги.

Меня тошнит. Ужасно тошнит. Не хочу допускать и мысли, что это из-за того, что сделала со мной эта мразь. Я ту таблетку аж целых две проглотила, боясь беременности.

У меня было такое раньше, когда я нервничала - желудок выворачивало наизнанку, и я очень надеюсь, что это просто стресс.

Я сжимаюсь в комок, обхватывая колени, и позволяю себе на минуту закрыть глаза. Воспоминания всплывают обрывками: запах дешевого алкоголя, липкие руки на коже, хриплый смех, разрывающий тишину. Я не хочу помнить, но каждая клетка тела кричит об этом, и я знаю, что это останется со мной навсегда - как шрамы, которые не видны глазу.

Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Они дрожат, но я сжимаю их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Тревис прав: я глупая жертва, но глупость - это не приговор, а ошибка, которую можно исправить, если дожить до утра. И я доживу.

Да, больно. Да, страшно. Но если продолжу так и дальше, то точно сойду с ума и в конце концов просто исчезну. Либо сама, либо мне в этом помогут эти твари.

За стеной слышатся шаги, и я замираю, прислушиваясь к ритму. Это не он - шаги легче, быстрее. За эти два дня я успела хорошенько его узнать. И хоть он и не позволяет больше никому сюда вламываться, мне хватает и его самого, его вечно голодного взгляда, приказного тона и грубой силы, которую он применяет, если не слушаюсь.

Я слышу женский голос, переговаривающийся с кем-то. Возможно, одна из тех, кто приносит еду. Напрягаю слух, но слова тонут в гуле музыки. Внезапно дверь распахивается, и на пороге появляется темноволосая женщина с подносом в руках. Она выглядит уставшей - под глазами круги, плечи опущены, но смотрит как обычно, как одна из тех, кто готова в ноги этим ублюдкам кланяться, лишь бы их заметили.

Женщина ставит поднос на пол, глядя на меня, и говорит сквозь зубы:

- Ешь. Велено проследить, чтобы ты все до крупицы проглотила.

Я смотрю на поднос, но еда вызывает лишь новый приступ тошноты несмотря на то, что принесла она, наверняка, все самое дорогое. По одному только виду это понятно. Столько еды, но желудок сжимается в спазме, и я отворачиваюсь, чувствуя, как горькая слюна заполняет рот. Женщина стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с невыносимым равнодушием. Я знаю этот взгляд - она видела здесь не одну такую, как я, и каждая из них либо исчезла, либо стала такой же, как они. Она ждет, но я не притрагиваюсь к еде. Через минуту она вздыхает, но не уходит. Слышу, как опускается на корточки рядом с подносом.

- Слушай, дура, я не знаю, как ты сюда попала, но советы давать не буду. Сама в этом дерьме по уши. Но одно скажу: пока ты жива, есть шанс. Так что если не хочешь, чтобы...

Внезапно в комнату врывается Тревис. Женщина тут же замолкает и встает, пропуская его, как короля, вперед. Страх снова горьким привкусом оседает на языке. Этот ублюдок даже не смотрит на нее - он смотрит только на меня, и в этом взгляде нет ничего, кроме сытой, довольной жестокости.

- Выйди, - бросает он женщине, и та исчезает быстрее, чем я успеваю моргнуть. Дверь захлопывается, и мы снова одни. Он не спеша подходит ко мне, останавливается в шаге, засовывая руки в карманы. Смотрит сверху вниз, изучая меня, как зверушку, которую поймал и теперь решает, что с ней делать.

Тишина длится слишком долго - я уже знаю этот прием. Он выжидает, заставляя меня нервничать, заставляя первой нарушить молчание. Но я молчу, глядя в стену, считая трещины в бетоне, которые уже мерещатся мне всюду.

- Сколько же в тебе блядь упрямства, - наконец произносит он, и в голосе звучит что-то похожее на одобрение. - Это хорошо. Скучных я не люблю. Но запомни, - он делает шаг вперед, нависая надо мной. - Упрямство имеет свою цену. И ты ее заплатишь, каждую копеечку, если будешь продолжать в том же духе. Я не насильник-любитель, который кончает за пять минут и валится спать. Я тот, кто ломает людей, - его рот кривится в усмешке. - Медленно. До самого конца. Чтобы они сами ползли ко мне и просили разрешения дышать.

Он ждет реакции, но я сжимаю челюсть до скрежета зубов. Ладно. Пусть говорит. Пусть наслаждается своим спектаклем. Я вспоминаю каждую чертову деталь в этой комнате: щель под дверью, вентиляционная решетка, которую он ни разу не проверил, и то, как скрипит половица у входа, за три шага до порога. Я не знаю, пригодится ли мне это, но запоминать - единственное, что я могу делать, пока он разыгрывает из себя короля этого вонючего подвала.

Он вдруг резко наклоняется, хватает меня за подбородок и заставляет смотреть себе в глаза. Я вздрагиваю, но не отвожу взгляда - просто смотрю в его зрачки, расширенные от какой-то дряни или просто от предвкушения. Он водит большим пальцем по моей нижней губе, грубо, почти с наслаждением, и я чувствую, как кожа горит от этого прикосновения.

- Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? - шепчет он, почти касаясь губами моего уха. - Ты еще не сломалась. Ты дрожишь, глаза мокрые, но внутри - стержень. Я чую это за версту. И ты даже не представляешь, как мне хочется проверить, насколько он прочный. Надолго ли тебя хватит, если я буду давить каждый день, каждый час, каждую минуту, пока ты не поползешь ко мне на коленях и не попросишь пощады. А я не дам. Потому что пощада - это скучно.

Он резко отпускает меня и, подтянув к себе поднос, берет оттуда тарелку со стейком и лапшой, подносит к моему лицу. Пар от еды ударяет в ноздри, и желудок снова скручивает спазмом, но я заставляю себя дышать ровно.

- Ешь, - говорит он тоном, не терпящим возражений. - Я не хочу, чтобы ты сдохла от голода.

Он сует вилку мне в руку, и я смотрю на нее, как на оружие. В голове мелькает мысль: воткнуть ему в глаз, в шею, куда угодно, но силы нет. Даже пальцы едва сжимаются на рукоятке. Он перехватывает мой взгляд и усмехается, читая меня как раскрытую книгу.

- Смелее, - подначивает он, наклоняя голову. - Я даже подставлюсь, чтобы тебе было удобнее. Но перед этим тарелка должна быть пустой.

Он забирает у меня вилку, сам отрезает от стейка кусочек и протягивает к моим губам. Я сжимаю челюсть, отворачиваю голову, но он хватает меня за подбородок и рывком возвращает обратно. Вилка упирается в зубы, и я чувствую металлический привкус во рту - не от стейка, а от собственной крови, прикушенной губы.

- Открой рот, - говорит он спокойно, почти ласково, но в голосе сталь. - Или я открою его сам.

Я смотрю на него, чувствуя, как слезы застилают глаза, но я их не проливаю. В голове стучит: если я не поем, у меня не будет сил. Если у меня не будет сил, я не смогу сбежать. И я открываю рот, позволяя ему запихнуть в меня кусок мяса. Он смотрит на меня, следя, как я глотаю, и лицо его расплывается в довольной улыбке. Он кормит меня, как ручную зверушку, кусок за куском, пока тарелка не пустеет. Потом откидывается назад, вытирает руки о штаны и встает.

- Умница, - бросает он, направляясь к двери. - Можешь ведь, когда хочешь.

- Я это все равно вырву, - произношу хриплым голосом, которого сама не узнаю. Не такой ведь слабачкой я была раньше.

- Только попробуй, - следует тут же. - У меня пока встреча. Приду через час. С другими я так не церемонился, но тебе уже два дня дал. Хватит. Боль должна была притихнуть. Продолжим сегодня ночью то, на чем остановились. Во второй раз жалеть тебя не стану, потому что ты уже испорчена. Мною.