Хищник, прирученный ею

Дверь захлопывается, щелкает замок, и я остаюсь одна в гуле вентиляции. Свет тусклый, стены серые, пол холодный. Я чувствую себя заживо погребенной, но в груди теплится что-то странное - не надежда, а злость. Злость на него, на себя, на ту женщину, что ушла, даже не оглянувшись. Но в первую очередь, на того, кто всему этому кошмару виной - Алексу. Только попадись он мне, клянусь, я его заставлю пожалеть о том, во что он ввязал меня. Если спасусь, сделаю все, что в моих руках, чтобы вернуться домой. Но, если попадусь этому уроду, ему лучше не предстать передо мной со своей бесячей ухмылкой, потому что я заставлю его тысячу раз пожалеть о том, что сделал.

Я подползаю к подносу, хватаю вилку и прячу ее в рукав кофты. Металл холодит кожу, напоминая, что я еще жива и что у меня есть хотя бы иллюзия оружия. Это глупо, почти смешно, но вилка - единственное, что я могу контролировать в этой комнате.

Я ложусь на пол, глядя в потолок, и считаю трещины. Тринадцать длинных, двадцать одна короткая, одна разветвляется на три в углу у вентиляции. Я запоминаю каждую, как карту местности, потому что карта этого ада - единственное, что у меня есть. Вентиляция гудит, и я прислушиваюсь к ее ритму, замечая, что звук меняется, когда наверху открывается дверь. Каждый звук, каждый скрип, каждое движение становится частью моего плана, который еще не сформировался, но уже бьется в висках пульсом.

Я закрываю глаза, и в темноте всплывает лицо моей мамы, ее руки, пахнущие хлебом, голос, который пел мне колыбельные. Я не видела ее так долго, и она, наверное, думает, что я мертва. Но я жива, и я вернусь, даже если для этого придется перегрызть глотку каждому, кто стоит между мной и выходом. Тревис ошибается, думая, что ломает меня. Он лишь закаляет сталь, и однажды эта сталь проткнет им всем глотки.

Скрип половицы за дверью возвращает меня в комнату. Шаги тяжелые, неторопливые - он. Разве он не ушел? Сердце стучит в висках, но я медленно выдыхаю, заставляя лицо стать пустым и послушным. Вилка в рукаве давит на запястье, напоминая о своем существовании. Страх еще здесь, вязкий и холодный, но он больше не парализует. Он горит, как топливо.

Дверь открывается. Тревис стоит на пороге, смотрит на лежащую на полу тарелку и на меня. Его взгляд скользит по мне, выискивая слабину, новый скол. Я поднимаюсь и сажусь, спина упирается в холодную стену. Он молча подходит с бутылкой воды, если, конечно, это вода, и ставит ее рядом со мной.

- Думаешь о побеге, - заявляет он не как вопрос, а как констатацию. В его голосе слышится развлечение. - Все думают. В первые дни. Потом думают только о том, как бы не разозлить меня еще сильнее.

Я не отвечаю. Смотрю на его руки - крупные, с белыми шрамами на костяшках. Руки, которые знают, как причинять боль. Он видит мой взгляд и усмехается, поворачивая ладони вверх, будто демонстрируя оружие.

- Вентиляция, - произносит он вдруг, и у меня внутри все обрывается. - Решетка старая, но приварена. Под дверью щель в палец, на выход не пролезть. Половица скрипит за три шага до порога, потому что гвоздь вылез. Я это знаю. Я все здесь знаю.

Он наклоняется, и его дыхание, пахнущее ментолом и сигаретами, обжигает щеку.

- Ты запоминаешь комнату. Молодец. Умная девочка. Но эта комната запомнила тебя еще раньше. И я ее хозяин.

Он выпрямляется и поворачивается к двери, делая вид, что уходит. Это ложный маневр, я уже научилась. Он ждет, что я расслаблюсь. Я не двигаюсь. Он оборачивается на пороге, и в его глазах мелькает что-то новое.

Он подходит ко мне обратно и опускается на корточки. Откручивает крышку от бутылки и протягивает мне.

- Пей.

Я не двигаюсь с места. Вода в бутылке кажется мне еще одним оружием, еще одной ловушкой. Слюна во рту горчит, горло пересохло, но я смотрю на него, не двигаясь. Он ждет - я это вижу по хищному блеску в глазах. Ему нравится играть. Нравится, когда я отказываюсь, потому что это дает повод наказать. Но он уже напичкал меня едой, заставил проглотить кусок мяса, и теперь испытывает новую границу, проверяет, где именно я сломаюсь.

Я смотрю на бутылку, и в горле пересыхает еще сильнее, но я не притрагиваюсь. Он держит ее передо мной, качая из стороны в сторону, и вода плещется о пластик, издавая издевательский звук. В моей голове проносится мысль: если он хотел меня отравить, сделал бы это через еду. Но доверия нет. Нет его ни к нему, ни к этой воде, ни к воздуху, которым я дышу в этом чертовом подвале. Он вздыхает, словно я его утомляю, и ставит бутылку на пол между нами.

- Ладно, - говорит он. - Не хочешь - не пей. Но учти: обезвоживание - штука неприятная. Галлюцинации, слабость, а потом ты уже не думаешь о побеге - ты только хочешь, чтобы боль прекратилась. И тогда ты сама приползешь ко мне за глотком воды, и я заставлю тебя просить, - он делает паузу, смакуя эту мысль. - По-настоящему просить.

План - это еще не побег. План - это надежда, а надежда здесь опаснее отчаяния. Но вилка в рукаве - это не надежда. Это факт. И моя злость - факт. И то, что я еще дышу - факт. Этого пока достаточно. Этого хватит, чтобы выдержать до утра. А там посмотрим, чей стержень окажется прочнее.

Он продолжает меня пожирать глазами, и я чувствую, как его взгляд проникает под кожу, ощупывает каждый нерв. Я опускаю глаза, но краем зрения замечаю, как его пальцы слегка подрагивают - единственное, что выдает нетерпение. Он словно ждет, когда я сорвусь, устрою истерику или попрошу пощады. Но я молчу. Тишина становится густой, и я чувствую, что это бесит его сильнее, чем любой крик.

- Ты думаешь, что ты особенная, - вдруг говорит он, и в голосе появляется резкость, которой не было раньше. - Они все думали. Была одна, которая неделю молчала. Потом заговорила, и я не смог ее заткнуть. Она просила убить так долго, что я устал слушать, - он делает паузу, давая мне представить картину. - А потом была та, что пробовала драться. Она получила особый уход, - он лениво улыбается, как кот, наигравшийся с мышью. - Но ты не такая, как они. Ты думаешь. А это хуже всего, потому что думающие всегда замечают детали. А я люблю смотреть, как эти детали постепенно перестают иметь значение.

Может, молчание и не выход, но так я хотя бы продолжаю бесить тебя, садист хренов. А это уже что-то.

- Ты... Тебя хоть что-то берет блядь? А если спущу на тебя зверей снаружи, что готовы разорвать тебя в клочья, причем все разом, ты и тогда не заговоришь?

Я смотрю на него, не моргая, хотя глаза уже начинают слезиться от напряжения. Внутри все сжимается от его слов, но я заставляю себя оставаться неподвижной. Это, наверное, очередная угроза, очередной способ проверить, насколько далеко я готова зайти в своем молчании. Но я уже поняла одну вещь: если он действительно хотел бы отдать меня на растерзание, он бы не тратил время на разговоры и кормежку. Он получает удовольствие от процесса, от того, как я дрожу, как мой взгляд мечется в поисках выход. И пока это так, у меня есть рычаг.

- Ты думаешь, я боюсь их? - произношу я, и голос звучит хрипло, но ровно. Я сама удивляюсь, откуда берутся эти слова. - Ты - единственный зверь в этой комнате. И я уже видела, как ты жрешь. Разница только в том, что звери снаружи убивают, когда голодны, а ты - когда скучаешь. И, судя по тому, как ты мельтешишь передо мной днями и ночами, тебе смертельно скучно. Настолько ты никому не нужен, что больше делать нечего? Как жалко.