Сильвия и Бруно

Потом я принялся внимательно вслушиваться в каждую ноту, и мне всё стало ясно. Налицо была почти совершенная механическая точность движений — и ничего более! Фальшивых нот, разумеется, и в помине не было, для этого она слишком хорошо знала пьесу, но достаточно было простейшей смены музыкального размера, как выявилось отсутствие у играющей настоящего «уха» к музыке; достаточно было смазанности самых трудных пассажей, как стало видно, что она не считает своих слушателей достойными настоящих усилий; достаточно было механического однообразия акцентовки, чтобы из божественных модуляций, которые оскверняла исполнительница, напрочь улетучилась душа — короче говоря, игра просто-напросто раздражала, и когда пианистка отбарабанила финал и таким ударом по клавишам извлекла последний аккорд, словно инструмент уже сделал своё дело и её больше не волнует, сколько от этого лопнет струн, мне не удалось даже притвориться, будто я присоединяюсь к неизбежным возгласам благодарности, что хором вознеслись вокруг меня.

Леди Мюриел появилась рядом с нами.

— Не правда ли, прелестно? — шепнула она Артуру с озорной улыбкой.

— Ничуть не прелестно, — ответил Артур. Но светлая доброта его лица сгладила явную грубость ответа.

— Да ты что, такое исполнение! — удивилась леди Мюриел.

— Поработала неплохо, — гнул своё Артур, — но люди, знаешь ли, всегда бывают предубеждены против столичных штучек…

— Так, теперь ты начинаешь нести нелепицу! — отрезала леди Мюриел. — Ты же любишь музыку, разве нет? Ты сам давеча говорил.

— Люблю ли я музыку? — медленно проговорил Доктор. — Моя любезная леди Мюриел, есть Музыка и музыка. Ваш вопрос чересчур расплывчат. Вы могли бы с тем же успехом спросить: «Ты же любишь людей?»

Леди Мюриел закусила губку и топнула изящной ножкой. Будь она актрисой на сцене, желающей изобразить гнев, её бы освистали. Сейчас, тем не менее, она всё же произвела впечатление на одного зрителя — Бруно поспешил вмешаться и внести в назревающую ссору мир своим замечанием:

— Я люблю людей!

Артур с нежностью взъерошил рукой курчавые волосы мальчика.

— Неужто? Всех-всех?

— Ну, не всех, — принялся объяснять Бруно. — Только Сильвию… и леди Мюриел… и его… и его, — он указал пальцем на графа, — а ещё вас!

— Не показывай пальцем, — сказала Сильвия. — Это невежливо.

— В мире Бруно, — сказал я, — существует только четверо людей. То есть, людей, достойных упоминания.

— В мире Бруно? — переспросила леди Мюриел и задумалась. — В его ярком и красочном мире! Где трава всегда зелёная, ветер мягок и в небе никогда не сгущаются дождевые тучи; где нет диких зверей и пустынь…

— Пустыни там непременно должны быть, — твёрдо заявил Артур. — Будь у меня свой идеальный мир, без них бы он не обошёлся.

— Но почему, что в них проку? — удивилась леди Мюриел. — Не было бы у тебя никаких пустынь!

Артур улыбнулся.

— Непременно были бы. Пустыня даже более необходима, чем железная дорога, и гораздо больше способствует счастью, чем церковные колокола!

— Но зачем она нужна?

— Чтобы там упражнялись на рояли. Все дамочки, у которых отсутствует музыкальный слух, но которым кажется, будто они чему-то выучились, должны под конвоем отправляться каждое утро в пустыню за две-три мили. Для каждой там будет приготовлено удобное помещение и дешёвое подержанное фортепиано. И пускай себе играют по нескольку часов, не усугубляя страдания людей совершенно лишними муками.

Леди Мюриел в тревоге огляделась, не подслушал ли кто этот варварский приговор. Но прекрасная пианистка находилась в благополучном отдалении.

— Признай хотя бы, что она миловидная девушка.

— Признаю. При том что у неё вместо лица торт «Вишня».

— Ты неисправим, — махнула рукой леди Мюриел и обратилась ко мне. — Надеюсь, миссис Миллз показалась вам интересным собеседником?

— А, так вот как её зовут! — сказал я. — Почему-то я думал, что имён должно быть больше.

— Так и есть; и не ждите пощады, если вам вздумается обратиться к ней «миссис Миллз». Её зовут миссис Эрнест-Аткинсон-Миллз.

— Она, вероятно, из тех, — пробурчал Артур, — кто считает себя столь важными персонами, что обязательно добавляет к своему первому имени все оставшиеся в запасе после крещения, с дефисами между ними, чтобы звучало аристократично. Как будто нам так легко запомнить хоть одно из них!

Но к этому времени комната стала наполняться гостями, ибо в неё устремились все приглашённые. Леди Мюриел вынуждена была взять на себя задачу по-хозяйски их приветствовать, что она и выполняла с неподражаемой любезностью. Сильвия и Бруно пристроились рядом с ней; они с нескрываемым интересом наблюдали эту церемонию.

— Надеюсь, мои друзья вам понравятся, — сказала леди Мюриел детишкам, — особенно этот милый старичок Майн Герр. Кстати, куда он пропал? А, вон он! Тот старый джентльмен в очках и с длиннющей бородой.

— Наверно, он очень важный! — произнесла Сильвия, с восхищением глядя на «Майн Герра», который присел в уголке. Из этого угла на нас лучились сквозь огромные стёкла его близорукие глаза. — И какая у него красивая длинная борода!

— А как его зовут? — прошептал Бруно.

— Его зовут Майн Герр, — прошептала Сильвия в ответ.

— Его зовут Майн Герр, а его бороду — Мессир, — пошутил я.

— Потому что когда он ходит, она метёт по полу? — не понял шутки Бруно.

— Наверно. Но он выглядит так одиноко; надо пожалеть его седые волосы.

— Я жалею его, — сказал Бруно, всё понимавший буквально, — а зачем жалеть его волосы? Ведь волосы ничего не чувствуют.

— А мы с ним сегодня встречались, — сказала Сильвия. — Мы ходили повидать Нерона и так весело с ним играли, делая его то невидимым, то снова видимым. А когда возвращались, то встретили этого милого старичка.

— Что ж, давайте пойдём к нему и попробуем немножко его развеселить, — предложил я. — Может быть, тогда нам удастся выяснить, как его зовут по-настоящему.

ГЛАВА X

Жил Человечек на Луне…

Дети охотно меня послушались. Ведомый ими с обеих сторон, я направился в тот угол, где расположился «Майн Герр».

— Не возражаете против детей, надеюсь? — начал я.

— Старости не сжиться с юностью шальною,[92] — весело отозвался старичок с самой что ни на есть дружелюбной улыбкой. — Но присмотритесь ко мне повнимательнее, детки. Вы, наверно, думаете, что я старый-престарый?

На первый взгляд, хотя лицом он так загадочно напоминал «Профессора», всё же решительно показался мне молодым человеком; но стоило мне заглянуть в замечательную глубину этих огромных мечтательных глаз, как я с непривычным благоговением почувствовал, что он неисчислимо старее — казалось, он глядел на нас из дали давно минувших лет и даже столетий.

— Я не знаю, старый вы или нет, — ответил Бруно, когда дети, успокоенные добрым голосом, придвинулись ещё ближе. — Я думаю, что вам восемьдесят три года.

— Точно угадал! — воскликнул Майн Герр.

— Это что, в самом деле так? — спросил я.

— Существуют причины, — мягко ответил Майн Герр, — по которым я не свободен объяснять, чтобы не упоминать определённо кое-каких Персон, Мест или Дат. Позволю себе сделать только одно замечание — что период жизни между ста шестьюдесятью пятью и ста семьюдесятью пятью годами — это наиболее безопасный возраст.

— А откуда вы знаете? — спросил я.

— А вот откуда. Вы бы тоже сказали, что плаванье — это вполне безопасное развлечение, коли бы в жизнь свою не слыхали, будто во время плаванья кто-то погиб. А теперь скажите, разве вам доводилось слышать, чтобы кто-нибудь умер в таком возрасте?

— Понимаю, что вы хотите сказать, — ответил я, — только, боюсь, к плаванью такие соображения неприменимы. Не так уж редко можно слышать, что люди тонут.

— В моей стране, — сказал Майн Герр, — никто никогда не тонет.

— Разве там нет достаточно глубокого водоёма?

92

Пер. В. С. Давиденковой-Голубевой. Прибывший издалека в эту чужую для него страну, Майн Герр, как ни странно, уже цитирует Шекспира (поэма «Страстный пилигрим», XII).