Страница 65 из 94
Ах, этот магический Букет! Как живо это волшебное слово напомнило мне давнюю сцену! Мальчуган-попрошайка, выделывающий сальто посреди дороги, девочка-калека у меня на руках, загадочная недолговечная няня — эти видения заметались в моей голове, подобно порождениям сна, а сквозь их призрачную кутерьму гудел колокольным гулом важный голос сего выдающегося знатока вин.
Но даже его разглагольствование доходило до меня словно сквозь дрёму.
— Нет, — вещал он… Ну почему, уж спрошу заодно, мы, подхватывая оборванную нить разговора, обязательно начинаем с этого унылого монослога? После неотвязных раздумий я пришёл к выводу: да ведь и школьник поступает точно так же — бьётся над своим примером, а когда всё безнадёжно запутывается, в отчаянии хватает губку, всё стирает и начинает сызнова. Так и у нас, собьётся какой оратор — и тут же простым отрицанием всего, что только минуту назад слетало с языка, отметает прения как метлой и «честно стартует» при новых правилах игры. — Нет, — вещал он, — как хотите, а вишнёвым вареньем там и не пахнет. Вот что вам доложу.
— Отсутствует полнота качеств, — пронзительным голосом встрял бойкий маленький человечек. — По богатству общего вкуса соперника у него, на мой взгляд, нет. Но что до тонкости модуляции — того, что можно назвать обертонами вкуса, — подавайте мне доброе старое малиновое варенье!
— Позвольте одно только слово! — ввязался в разговор толстый краснолицый господин. Он аж хрипел от нетерпения. — Это слишком важный вопрос, чтобы его обсуждали любители! Я выскажу вам точку зрения профессионала — наиболее знающего дегустатора варений из всех, ныне живущих. Я сам свидетель — он определяет возраст клубничного варенья с точностью до дня, один-единственный раз взяв его в рот, а вы ведь знаете, насколько это трудная штука, определить возраст варенья! Я поставил перед ним этот же самый вопрос. И вот вам его подлинные слова: «Вишнёвое варенье лучше прочих просто по chiaroscuro[89] привкуса, малиновое варенье безупречно той разноголосицей вкусовых компонентов, что так изумительно распадаются на языке, однако восторженным причмокиванием вознаграждается сахариновое совершенство одного только варенья из абрикос, остальные вне игры!» Отлично сказано, правда?
— Сказано превосходно! — пронзительно выкрикнул бойкий маленький человечек.
— Я хорошо знал этого вашего знакомого, — сказал напыщенный господин. — Как дегустатор варенья, он не имел соперников! Однако не думаю…
Но здесь все ринулись в обсуждение, и его слова потонули в мешанине названий; каждый гость выкрикивал хвалы своему любимому варенью. Наконец сквозь гам пробился голос хозяина:
— Давайте присоединимся к дамам![90]
Эти слова вернули меня к реальности, и я осознал, что последние несколько минут был охвачен «наваждением».
— Странный сон! — сказал я себе, когда мы гуртом поднимались по лестнице. — Взрослые люди спорили так яростно, словно решали вопросы жизни и смерти, а ведь обсуждали-то самые обыденные вещи, смешно сказать — лакомства, которые воздействуют не на какие-то там высшие функции жизнедеятельности, а на языковые и нёбные нервы! Каким унизительным зрелищем должен выглядеть такой спор на взгляд нормального человека!
Когда по пути в гостиную я принял от экономки моих маленьких друзей, которые были облачены в самые изысканные вечерние наряды и сияли в предвкушении развлечений, отчего выглядели прекраснее, чем когда-либо, я и не удивился вовсе, но воспринял их появление с тем необъяснимым спокойствием, с каким воспринимаются нами события сновидения, и был всего лишь смутно озабочен тем, сумеют ли они держаться свободно, не застесняются ли на этой непривычной для них сцене. Я совсем забыл, что жизнь при дворе в Запределье послужила им отличной школой держаться в Обществе — хотя бы и Обществе нашего материального мира.[91]
Лучше всего, подумал я, побыстрее представить их кое-кому из приглашённых дам — тех, что подобрее, — и я выбрал юную девушку, о фортепианной игре которой так много было говорено.
— Надеюсь, вы любите детей? — спросил я. — Позвольте представить вам двух моих маленький приятелей. Это Сильвия, а это Бруно.
Девушка изящно склонилась и поцеловала Сильвию. Она бы и Бруно поцеловала, но он был начеку и вовремя увернулся.
— Их лица мне видеть внове, — сказала она. — Откуда вы, мои хорошие?
Такого неудобного вопроса я не предвидел; испугавшись, что Сильвия попадёт в трудное положение, я ответил за неё.
— Они нездешние, далеко живут. Пробудут здесь только один вечер.
— И как же далеко вы живёте? — не унималась пианистка.
На лице Сильвии появилось смущение.
— Я думаю, в миле или двух отсюда, — неуверенно ответила она.
— В мире или трёх, — уточнил Бруно.
— Так не говорят, «в миле или трёх», — поправила его Сильвия.
Пианистка была с ней согласна.
— Сильвия совершенно права. Обычно так не говорят.
— Будет обычно, если мы часто станем так говорить, — сказал Бруно.
Пришёл черёд пианистке стать в тупик.
— Скор на ответ для своего возраста, — пробормотала она. — Бруно ведь не больше семи, верно? — обратилась она к Сильвии.
— Нет, меня не так много, — ответил Бруно. — Я всего один. И Сильвия одна. А нас с Сильвией двое. Это Сильвия научила меня, как сосчитать.
— Да нет, я вовсе тебя не сосчитала! — засмеялась пианистка.
— Вас разве не учили, как сосчитать? — спросил Бруно.
Пианистка закусила губу.
— Ну надо же! Ничего себе вопросики задаёт заковыристые! — вполголоса бросила она реплику «в сторону».
— Бруно, так нельзя! — укоризненно прошептала Сильвия.
— Как нельзя? — не понял Бруно.
— Нельзя задавать таких вопросов.
— А каких вопросов? — не унимался вредный ребенок.
— Таких, чего она тебе не говорила, — ответила Сильвия, робко взглянув на девушку и ещё больше смущаясь от столь бестолково построенной фразы.
— Ты просто не можешь произнести это слово! — воскликнул Бруно с торжеством. И он обратился к юной пианистке, словно приглашая её в свидетели своей победы: — Я ведь знал, что она не может произнести «говористые»! Вы ведь так сказали, верно?
Пианистка сочла, что лучше вернуться к арифметике.
— Когда я спросила Сильвию: «Бруно уже семь?», я всего-навсего имела в виду, сколько тебе уже стукнуло…
— Нисколько меня не стукнула, — удивился Бруно. — Сильвия никогда не дерётся.
— Это твой мальчик? — спросила пианистка Сильвию, оставив в покое и арифметику.
— Я не её, — снова не утерпел Бруно. — Это Сильвия — моя! — И он обхватил Сильвию руками, повторив для верности: — Моее всех!
— Ясно. А знаешь что, — сказала пианистка, — у меня дома есть маленькая сестрёнка, очень похожая на твою сестрицу. Я думаю, они бы полюбили друг друга.
— Они были бы очень-очень полезны друг другу, — ответил Бруно, поразмыслив. — Им не нужно было бы всякий раз искать зеркальце, чтобы расчесать себе волосы.
— Почему это, мой милый?
— Потому что одна была бы зеркалом для другой! — воскликнул Бруно.
Но здесь леди Мюриел, которая стояла поодаль и слушала этот удивительный разговор, вмешалась и попросила пианистку осчастливить нас своей игрой, и дети повели свою новую подругу к пианино.
Ко мне подошёл Артур.
— Если верить слухам, — прошептал он, — нас ждёт масса удовольствия.
И вот, среди мёртвой тишины начался концерт.
Пианистка принадлежала к тем исполнителям, о которых Общество отзывается как о «блестящих», и она набросилась на чудеснейшую симфонию Гайдна с шиком, который приобретается лишь годами терпеливого труда под руководством лучших мастеров. Поначалу и впрямь казалось, что нам предстоит насладиться совершенной фортепианной техникой, но спустя несколько минут я начал занудно спрашивать сам себя: «Чего же, всё-таки, здесь не хватает? Никакого удовольствия — почему?»
89
Контрастам, досл.: светотени (ит.).
90
Ритуальная для этого случая викторианская фраза.
91
В своей книге «Признания карикатуриста» первый иллюстратор «Сильвии и Бруно» Гарри Фернисс приводит указания Кэрролла, который в ходе совместной работы над рисунками говорил ему, что представляет Сильвию в белом «облегающем» платье, ибо кринолин, а равно высокие каблуки ему ненавистны.
Не стоит упрекать роман в ослабленном зрительном впечатлении. Так тогда писали. «Война прилагательному» и «смерть зрительному нерву», — таков был и Стивенсонов девиз. «Сколько веков литература успешно обходилась без него!» Разумеется, это не просто призывы, а аванпост продуманной эстетической позиции. (На примере Стивенсона она рассмотрена в книге: Урнов М. В. На рубеже столетий. Очерки английской литературы (конец XIX — начало XX вв.), М., 1970. С. 282–284. «Остров сокровищ» появился за семь лет до «Сильвии и Бруно».)