Страница 67 из 68
Глава 27
погружалась в землю. Солнце пекло до пота — капли стекали по вискам, по спине, по лбу. Максимилиан высунул язык уже давно — по-собачьи, часто дыша, но продолжал копать. Ульяна в теньке — сидит, привалившись спиной к дереву, смотрит на нас, молчит, отдыхает. И мы с Исааком. Я не ощущаю жар — я всегда в нём. Моя стихия — огонь, моё тело привыкло к температуре, которая других свалила бы с ног. И он не устаёт — и не потеет. Холодный, как всегда. Как будто сама смерть дышит ему в затылок и не даёт теплу пробраться внутрь. Мы копаем. Молча. Рядом. Как всегда. Как до конца наших дней.
Умер один из сильнейших. Барон Фёдор Корнилов. Филин. Воин пятой формы. Человек, который держал небо на своих плечах — и делал это молча, без жалоб, без просьб о помощи.
Миру плевать. Солнце всё так же печёт, земля всё так же тверда под лопатой, птицы всё так же орут в кронах. Никто не остановился. Никто не заметил. Мир сильнее любого из нас — он переживёт и героев, и злодеев. И я боюсь, что, возможно, и самих богов.
Похороны в семейном кругу. Только свои. Только те, кто знали. Никаких церемоний, никаких речей. Все, кто были его семьёй. Все, кто знали его настоящим. И каждый держит в руках по горсти земли. И каждый молчит. Потому что слова здесь не нужны. Потому что он заслужил тишину. Потому что это — всё, что мы можем ему дать теперьЯ копал и наблюдал. Жена — она потеряла себя. Её взгляд направлен не сюда, не на могилу, а в прошлое — туда, где они с мужем ещё молоды, ещё всемогущи, ещё не знают, что однажды она будет стоять над его телом.
Феоктист стоит впервые без своей укоризненной строгости. Он еле держится на ногах. Его дыхание прерывисто, плечи опущены, а руки, что держали подносы и отворяли двери, теперь просто висят вдоль тела. Он не может без хозяина. Вся его жизнь была службой, и теперь эта служба закончена.
Близнецы держатся грозно — плечи расправлены, лица — маски. Но я вижу, как подрагивают их скулы. Я вижу их красные глаза. Они не плачут. Но они на грани. Они потеряли не просто хозяина — они потеряли того, кто дал им дом.
И она, Оля, стоит. Молча. Спокойно. Она давно приняла всё это. Она знала с самого начала. Её глаза сухи — не потому что ей не больно, а потому что она уже прожила эту боль. Там, в пророчестве. Одна. Когда никто ещё не знал, что случится. Она уже похоронила отца — тогда, в видении. А теперь просто смотрит, как реальность догоняет пророчество. И молчит. Потому что слова здесь не нужны. Она уже всё сказала — тогда, когда никто не слушал.
Могила вырыта. Земля обваливается — просто песок, просто земля. Ни мрамора, ни золота, ни памятника. И сюда мы отправляем великого воина. Того, кто держал небо. Того, кто умирал трижды и восставал из пепла. Того, кто стал легендой ещё при жизни.
Не печально ли это? Мы закапываем своё прошлое. Как можно глубже. Даже если это прошлое великое. Потому что мир сильнее. Потому что жизнь идёт дальше. Потому что мы должны жить. А прошлое — пусть остаётся здесь. Под песком. Под землёй. В тишине.
Гроб каменный, монолитный, без узоров — как барон хотел. Два амбала несут всю тяжесть этого человека. Гроб кинут — не из презрения, а потому что нужно. Каждый кидает песок: свою любовь, верность, боль, благодарность. Земля бьёт в каменную крышку гулко, набатом. Оля — первой, маленькой горсткой, она всё уже выплакала в пророчестве. Близнецы — одновременно, их горсти сливаются. Феоктист держит песок дольше всех, старые пальцы не хотят разжиматься, но бросает — потому что нужно. Я молча бросаю . Исаак задерживает руку над ямой на секунду дольше, чем нужно. Ульяна не бросает песок, но кладёт руку на мое плечо маленькая ручка что согревает теплее любого жара. Макс сжимает кулаки и бросает последним. А на камне — один скол в форме когтя. Не рисунок, не узор. Просто отметина. Для тех, кто знал. Для тех, кто поймёт. Для своих.
Я отхожу. Я простился. Я был первым — бросил горсть, сказал всё, что мог, и отошёл. Но прошла минута — и лишь Исаак стоит у мёртвого. Завидует? Даёт клятвы? Что ж, с него станется, с этого паренька.
Я ищу сигару, слегка прижигаю пальцем. Затяжка. Покой. Могильный покой. Я уже давал такие клятвы. И нарушил. Затяжка. Покой. Могильный покой.
Я смотрю на солнце. Прекрасное. Тёплое. Как я.
Я слышу медленные, неуверенные шажочки. Оля, дочка барона. Не говорит. Молчит. Я затягиваюсь.
— Как братья?
— Они не приняли, что папа мёртв. Орали, кричали, били. Для них мы должны были умереть, а барон — выжить. И самое печальное для них — они не правы.
— Уснули?
— Уснули. — Робкий голос.
— Они привыкнут. Все привыкают.
Я сжимаю сигару в кулаке. Она тушится с тихим шипением. Я всегда так делаю.
—Тебе исаак нужен?
—Нет..—Она смотрит на него,неподвижного.—Я пришла вас просить ?
—Меня? Ну ладно .
—Если он—Шепот—Если Исаак станет монстром …Вы убьете его?
Солнце заходит за мной.