Банда Скоморох том 1.

с жутким хрустом. На месте оборотня лежал маленький парень. Худой — через кожу просвечивали кости. На теле ни раны: ни отверстий, ни ожогов.

Он встал. Шатаясь, пошёл ко мне.

Я выставил теневые клинки.

— Стой. — Голос был высокий, жалобный. — Я больше не хочу. Я устал. Сдаюсь. Только не убивайте.

Голос показался знакомым. Парень подошёл ближе, и я увидел лицо.

— Ты! — выдохнул я.

— Простите. Я тоже удивлён, — сказал парень.

Тот самый скоморох. Которому я дал монету. Которого прогнал Филипп. Которого я пожалел.

— Ты? Скоморох? — Я не мог поверить. — Что за шутки?

— Максимилиан, — произнёс он с неожиданным достоинством. — Я бы хотел, чтобы меня называли по имени. Название моей профессии в ваших устах звучит оскорбительно.

— Да мне плевать, как тебя зовут! — закричал я.

— Но минуту назад вы сами спросили, кто я, — заметил он с недоумением.

— Потому что я услышал твоё хныканье и хотел посмотреть на убожество, что прячется за грозным видом! — Я плюнул кровью в землю.

— Но я не убожество. — Он опустил голову.

— А как назвать человека, что притворяется бедным несчастным, а по ночам убивает скот и людей? Я думал, ты голодаешь. Да ты жрёшь за десятерых!

Он отступал под моими словами, как под ударами.

— Я правда голодаю! Когда я человек — я не могу заработать на еду. Всем плевать на меня и моё искусство. Я для них заморыш, недостойный внимания. Только в волчьем обличье я могу что-то добыть. Но голод сразу увеличивается в десятки раз, и я не могу остановиться. А эти люди — они хотели меня убить. Гнались, наносили раны. Я впадал в ярость. Я не хотел их убивать. И вас. Но зверь сильнее меня. А без него я умру.

Он стоял на коленях и кричал последние слова в небо, заливаясь слезами.

Я смотрел на него — плачущего, голого, дрожащего. И на секунду увидел не монстра. Маленького мальчика, которого избивает дядя на тренировке. Мальчика, который кричит, но никто не слышит.

Я знал этого мальчика.

— Мне плевать. Меня не проймёшь слезами. Мог бы устроиться на работу — на стройку, куда угодно. Но не красть же чужое.

— Я хил и слаб. Люди плюются, глядя на меня. Никто не хотел такого работника. Я пытался заработать тем, что умею. Пытался веселить людей. Но, глядя на меня, они видели лишь боль. Я — грустный шут. Выживаю за счёт жалости. Я ненавидел себя за это. Всю жизнь меня лишь презирали. Я не знал ни одного человека, кто был бы добр ко мне. Мать выкинула меня, когда я ещё не мог выжить. Я рос на помойке. А когда подрос и осознал свою беспомощность — решил убить себя. Вонзить кол в сердце. Но не смог. Не потому что побоялся — он не дал. Монстр внутри. Тогда я впервые убил. Человека, который бил меня, насиловал меня, но он и его люди научили меня искусству. Да, ради денег, но мне плевать. Лишь искусство давало смысл. Но оно никому не было нужно. Где бы я ни появлялся — меня изгоняли, били, пытались посадить за решётку. Все видели во мне попрошайку. Кто-то говорил, что я вор. И мне приходилось высвобождать монстра. Я убивал. Жрал их, чтобы не сдохнуть. Да, я убийца. Но если бы не убивал — меня бы не было.

Он замолчал. Тяжело дышал. Потом поднял на меня глаза.

— Ты жил в хороших условиях. Весь намылен, начищен. У тебя друзья. Тебе легко быть хорошим. Будь я тобой — может, тоже считал бы себя хорошим. Но я — не ты. Вот кто я. Ты хотел узнать. А теперь прости. Я должен убить тебя. Иначе не могу.

Он поднял руку. Я взял её — тихо, без страха.

— Прости, — сказал я. — Прости за этот мир. За меня. За друга. Я понял, кто ты. Ты просто добрый дурак, которому всё это время не везло.

— Что? Я — дурак?

— Ну да. Ты же скоморох. — Я улыбнулся.

Он замер. А потом — сквозь слёзы — улыбнулся в ответ.

— Да. Я дурак.

— И я дурак. И мне тоже не везло. Значит, я тоже скоморох.

— Что?

— Всю жизнь надо мной насмехались. Считали слабым, глупым. Собственные родственники. Я пытался утвердиться за счёт других — убивал слабых, думая, что так стану сильным. Но потом понял: лишь дураки видят мир, какой он есть. Мы не строим из себя непонятно что. Мы — сами, со всеми слабостями и страхами. И я люблю этот мир, несмотря на всю его тупость. Так что да, я скоморох. И это моя сила.

Я протянул руку.

— Ты со мной, брат?

Он взял её. Подтянулся. Обнял меня.

— Да. Я с тобой, брат.

И тут я увидел Филиппа. Он стоял в десяти шагах, и его глаза горели. Не огнём — яростью.

— Скоморох? — Его голос дрожал. — Ты спятил, Исаак. Ты должен был стать великим князем. Я — твоим генералом. Мы должны были спасти мир. Стать героями, которых восхвалят в легендах. А теперь ты братаешься с идиотом и сам становишься таким. Не позволю. Я выбью из тебя эту глупость. А его — убью.

Вспышка. Его тело охватило пламя. Вокруг возник огненный столп, и жар ударил в лицо.

Я смотрел на него — и заметил то, чего не ожидал. На долю секунды в его глазах мелькнуло сомнение. Он слышал крик Максимилиана. Про мать. Про помойку. Про одиночество. Он колебался. Но тут же задавил это и вспыхнул ещё ярче. Потому что не мог позволить себе дрогнуть. Потому что это значило бы признать: он тоже был там. В канаве. На дне.

Максимилиан напрягся. Я остановил его.

Я не чувствовал страха. Только покой. Я знал: Фил не убьёт меня. Не покинет. Это дало сил.

Я протянул руку к небу. И луна загорелась ярким белым светом. Моя кожа стала белоснежной. Волосы — чёрными, как ночь, усыпанными тысячью звёзд. Я выдохнул — и ночной ветер обрушился на Филиппа. Пламя погасло. Он ударился о землю.

— Филипп, разве ты не понимаешь? Это наша судьба. Твоя, моя, его — и других. Мы должны победить. Спасти мир. На нашей стороне бог. И не важно, кем мы будем. Разве дураки не могут спасти мир? Да только они и спасали. Наш бог — такой же дурак. Он безумен. Но в этом его сила. А его сила — наша сила. Твоя сила. Ведь ты тоже дурак. Дурак, что не может сдержать эмоции. Что трахает старух. Напивается перед важными делами. Что пытается быть сильным духом, но мучается внутри. Что боится показать слабости. Да, ты дурак. Поэтому ты со мной. Поэтому ты — скоморох. Мы — банда скоморохов.

Моё тело возвращалось в норму. Я протянул руку.

Он смотрел на меня. Долго. Тяжело. Я видел, как борются в нём ярость и что-то другое. Что-то, чему он не знал названия.

А потом он сдался.

Взял руку. Встал.

— Да, я тоже дурак. Или Скоморох. Но я всё равно крутой. И нет, я не буду обниматься.

Мне было плевать. Дураки никого не слушают. Я обнял его.

Он сопротивлялся. Но всё же похлопал меня по плечу — в знак дружбы. А потом к нам присоединился Максимилиан. Обнял Филиппа с другой стороны, уткнувшись в его грудь. Филипп замер. Шумно выдохнул. И — кажется, это было самое трудное в его жизни — не отстранился.

Так мы и стояли.

— Вы чё, ваще охренели?! — донёсся крик охранника.

Мы переглянулись. Филипп поднял бровь. Максимилиан шмыгнул носом. А потом мы расхохотались — все трое, одновременно, как по команде. Охранник что-то орал, но мы не слышали.

Это