Орлята

– Кравцова, на выход!

Ника встала и направилась к выходу. Конвоир проводил ее в пыльный кабинет без окна. На столе стояла пепельница и бутылка воды. Ника открыла крышку и жадно припала к горлышку. Через минуту в кабинет вошел мужчина, осанка которого показалась Нике смутно знакомой. Тот самый мужик, который втянул ее в эту историю с «орлятами»!

– Здравствуйте, Вероника Игоревна! Не буду спрашивать вас, как спалось, - Подольский протянул ей руку. Ника осторожно пожала ее, кивнув головой в знак приветствия, после чего он сел на стул напротив. За минувшие с их прошлой встречи пятнадцать лет седины на его висках прибавилось. На лбу пролегли глубокие морщины, которые его, впрочем, не портили. Ника нехотя отметила про себя, что он не растерял своей импозантности. И, хотя неприязнь, которую она испытала при первой встрече с ним, никуда не делась, после бессонной ночи в камере и мучительной неизвестности, против воли она почувствовала облегчение при виде знакомого лица.

– Я тоже рад вас видеть, – заметил Подольский, будто прочитав ее мысли, – пусть и при таких обстоятельствах. – Он обвел руками кабинет, в котором не было ничего, кроме стола и двух стульев.

– Вероника Игоревна, что скажете об этом? – Подольский положил перед ней листок и, попросив разрешения закурить при ней, щелкнул зажигалкой.

«Довожу до вашего сведения, что Кравцова Вероника Игоревна, 199* года рождения, имеет у себя дома запрещенную литературу и ведет разговоры, дескредетирующие государственную политику разговоры». Нескладный текст, написанный размашистым детским почерком, был растянут на полторы страницы. Нике не нужно было читать до конца, чтобы понять, кто автор произведения. И не нужно было читать законы, чтобы понимать, что сулят ей эти полторы странички описания ее – воображаемых и реальных – грехов.

Пробежав глазами донос, Ника подняла глаза на Подольского. Она не знала, что сказать, чтобы не испортить ситуацию окончательно. Продолжая молчать, она опустила голову и прикусила заусенец на большом пальце.

– И вещественное доказательство приложил, – Подольский бросил на стол томик Салтыкова-Щедрина. На форзаце стояло никино имя, она сама подписала эту книгу в школьные годы. – Скверно это все выглядит, очень скверно.

Ника могла бы усмехнуться, но ситуация не выглядела смешной. Она тянула на срок от восьми до пятнадцати лет.

– Вроде бы, уже не ребенок. Ему скоро пятнадцать, если не ошибаюсь? А так чудовищно путает понятия, совершенно не отделяя главное от второстепенного. Но я не собираюсь заставлять вас оправдываться. Это я скорее себе задаю вопрос, где мы на системном уровне допускаем ошибки.

Нике показалось, что она ослышалась. Всесильный глава нацпроекта считает, что он ошибается? Это какой-то сюр. Даже странно, что выращенный ею маленький стукач кажется ему ошибкой безукоризненно работающей машины. Ника не слушала, что он говорил ей, она ждала, что последует за всем этим. Ее посадят? У нее отнимут Витю за то, что она не справляется с его воспитанием?

Наконец Подольский закончил свою речь, вскинул запястье, чтобы посмотреть на часы, и поднялся со стула.

– Я с вами должен попрощаться, мне пора ехать. Верите или нет, я был очень рад увидеться с вами, Вероника Игоревна. Берегите себя, вы нужны вашему мальчику.

Он снова подал Нике руку и ушел. Дверь захлопнулась, и Ника, не приученная ждать хороших новостей, погрузилась в молчание. Но вскоре лязгнул замок, и грубый голос крикнул:

– Кравцова! Распишись вот тут – и можешь быть свободна.

Ника посмотрела отупевшим взглядом на сотрудницу изолятора.

– Ну, что пялишься? Сказано тебе: свободна. Иди, пока можешь!

Стальная дверь хлопнула за спиной, и Ника вышла на улицу, вдохнув полной грудью свежий воздух прохладного летнего утра.

Едва повернув ключ в замке, Ника поняла, что Витя дома: через открытую дверь его комнаты доносился грохот компьютерной «стрелялки». Она повесила плащ, сняла туфли. Несмотря на отчаянное желание помыться, она не спешила в ванную. Одна вещь сейчас интересовала ее больше, чем гигиенические процедуры.

Ника подошла к комнате сына и встала в проеме двери. Увидев мать, Витя поставил игру на паузу, повернулся вместе с креслом и посмотрел на нее.

– Зачем, сынок? – спросила она. Спросила мягко, как если бы он был семилетним мальчиком, из любопытства разобравшим бытовой прибор.

– А ты не догадываешься? – прищурился Витя. В его манере появилось что-то саркастическое. Перед ней сидел маленький волчонок, смешно вжимавший голову в молчании и с каждой репликой вытягивавший шею вперед.

– Я не хочу догадываться. Я хочу знать.

– Ах, хочешь!.. – Витя поморщился и слегка пожевал губами, выдвинув нижнюю челюсть вперед.- Ты, мама, часто спрашиваешь, как я живу. А я не слишком хороший рассказчик. Но раз уж тебе приспичило узнать, я решил устроить тебе небольшую экскурсию в казенную жизнь. Ты же не понимаешь, что такое спать в казарме? Жрать столовскую хавку? Ходить строем? Срать по команде? Нет? А я в своей жизни ничего другого не видел. Вот я и подумал, а пусть мамочка тоже попробует. В жизни ведь надо все попробовать, да, мама?

Ника смотрела на него и не узнавала. Ему почти пятнадцать. Он выше ее на полголовы. Этот долговязый, все еще слегка нескладный мальчик, худоба которого создавала обманчивое впечатление о его хрупкости. Ника знала, что под этой бледной кожей таятся крепкие мускулы выносливого маленького солдатика. Ей было больно слышать его сарказм. Но куда больнее было от того, что его упрек был абсолютно справедлив. Сколько бы она отдала за то, чтобы никогда не входить в тот кабинет, не рожать его! А теперь он платит за ее эгоистическое желание стать матерью.

– Я не знала, что все будет так… Прости меня, сынок. Ради бога, прости.

– Бога нет, мама. Для таких, как я, точно нет.

***

В последний год мальчиков уже не отвлекали на всякие глупости, вроде теоретических дисциплин. Только строевая подготовка, муштра, связь, владение оружием. Только навыки выживания. На зимние каникулы «орлят» отпустили лишь на одну неделю. С лукавой строгостью матерям велели не слишком баловать парней и не делать из них «маминых сынков». Как будто эти женщины могли тягаться с государственной машиной, тем более за семь дней.

Витя стал еще менее разговорчивым. Ника заметила у него на плече татуировку с разинутой медвежьей пастью, плохо сделанную, еще не до конца зажившую. Она хотела спросить у сына, разрешено ли делать наколки, но наткнулась на взгляд его холодных голубых глаз. Ника боялась разговаривать с ним, боялась задавать ему вопросы. Он держал с ней дистанцию, и Ника могла только лишь догадываться о том, что происходит в его голове.

С приходом весны ей было трудно думать о чем-либо, кроме предстоящего выпуска Вити из школы. Всего через месяц после окончания занятий мальчиков ждало распределение к месту обязательной службы. Буклеты сообщали о двухлетнем сроке, после которого можно претендовать на место в учебном заведении или перепрофилировании в гражданскую специальность. Ника больше не испытывала раздражения по поводу откровенного вранья в этих россказнях. Срок службы девяноста процентов мальчишек определялся не контрактом.

– Хорошо все-таки, что этих инкубаторских стали разводить. Призыв уже три года как отменили, потому что нарожали нового мяса.

Ника редко прислушивалась к разговорам на улице – сказалась привычка тех лет, когда Витя был маленьким, и его «орлятская» форма еще была диковинкой. Но сейчас она при всем желании не могла перестать подслушивать.

– Фигня! Сейчас вообще все кампании свернут, потому что бабло закончится.