Орлята

– А с чего оно закончится-то?! Раньше воякам платить надо было, а теперь созрели эти пацаны из пробирки, они бесплатно идут рубиться. За идею!

– Тебе-то откуда знать?

– Так у меня соседка одна из первых родила для них. Я этого пиздюка, считай что, с пеленок знаю. Вообще бешеный парень! Как приезжает на побывку, так сразу слышно: целыми днями с мамкой на кухне спорит, все доказывает ей, что черных да желтых мочить надо. А ведь пятнадцать лет пацану! Уж не знаю, все они там такие дикие, или только этот отличник-передовик! – хохотнул очкастый и, поежившись, добавил без смеха, – Не знаю, что хуже: что их заберут туда и всех перемелют на этой скотобойне, или что они, и без того отбитые на голову, оттуда вернутся.

Собеседники с легким извиняющимся кивком обогнали Веронику и продолжили дискутировать. Дальше она не слышала ни слова. Ника щурилась от весеннего солнца по дороге домой. До выпуска из школы оставалось шесть недель.

***

– ИК-1437 идет на распределение послезавтра. Собери по списку обмундирование, личные вещи, средства связи. Вот здесь перечень. Лишнее не клади – не положено.

Ника пробежала глазами список: белье нательное летнее, обувь всесезонная, предметы личной гигиены, носки хлопковые, мобильный телефон кнопочный, сигареты…

– Послушайте, а это обязательно? Мой сын не курит.

Сотрудница распределительного пункта посмотрела на нее со смесью удивления и жалости:

– Мамочка, что написано, то и клади! – и, помолчав мгновение, добавила, – Там все курят.

Вернувшись с покупками, Ника разложила на диване в своей комнате вещмешок и начала набивать его заготовленными предметами по списку. Она запретила себе думать о том, что до расставания с сыном оставался последний день. Витя был спокоен, бледен до синевы. Он раздобыл где-то картонные коробки и упаковывал в них свой нехитрый мальчишеский скарб, аккуратно заклеивая и подписывая маркером.

В середине дня Ника позвала Витю обедать. Достала из микроволновки разогретую тарелку, поставила на стол, положила суповую ложку и достала из холодильника сметану.

– Поешь, – сказала она, глядя на спину сына, стоявшего у окна. За окном два голубя на детской площадке дрались за хлебную корку, ветер гнал обрывки свинцово-синих облаков. Собиралась первая в этом году настоящая летняя гроза.

– Мам!.. – Витя обернулся, и губы его дрогнули. Он посмотрел на мать так, как не смотрел уже много лет. Как затравленный зайчишка, сердце которого готово разорваться от страха раньше, чем охотник выстрелит из ружья.

– Что? – прошелестела Ника, подходя к нему.

– Я боюсь! Я боюсь, мамочка!

Он протянул к ней руки, и, хотя ростом был на целую голову выше Ники, Витя прильнул к матери и уткнулся в грудь. Ссутуленные плечи его тряслись, рубашка Ники промокла насквозь от горьких, безутешных слез. Так плачут маленькие дети. Так плачет тот, кто минуту назад, храбрясь, забирался на парапет моста, а теперь не может спрыгнуть с него, парализованный страхом.

– Витенька… – Ника обняла его одной рукой, а второй гладила по голове, -Тише. Тише. Слышишь меня? Не плачь… Так надо. Ты же сам знаешь…

Она говорила, но с каждой следующей фразой чувствовала все сильнее, как пошло и плоско звучат ее слова. Как глупая ложь, что прививка – это совсем не больно. Как комарик укусит. За последние годы она разучилась утешать собственного сына.

– Ты должен быть сильным. Ты должен быть достойным государства, которое тебя воспитало.

Внезапно он отстранился от нее, посмотрел своими прозрачными голубыми глазами и крикнул:

– На хрена ты вообще меня родила?! Игрушку себе захотела? Нормально они тебе заплатили, не наебали? Или ты по идейным соображениям им дала? Подстилка вождистская!

Ника не успела сообразить, почему ее ладонь обожгло болью. И почему Витя держится за щеку. Она никогда прежде не выходила из себя настолько, чтобы ударить сына. И вообще никогда не дралась. Но сейчас она защищала себя. И от кого? От своего мальчика, который сам сейчас такой беззащитный.

Ей хотелось обнять Витю, попросить у него прощения, но взглянув в его глаза, она увидела сверкающий в них ледяной огонь. Чтобы мать не увидела его закипающие слезы, Витя круто повернулся и ушел к себе, хлопнув дверью. Ника медленно зажмурилась, несколько раз моргнула. Потом вернулась в комнату и продолжила набивать рюкзак вещами по списку. Послезавтра.

***

Он уехал первого июля, сухо простившись с матерью. С тех пор удалось созвониться только три раза. Витя не обмолвился ни словом о той ссоре, и Ника не решалась ни напомнить ему, ни потребовать извинений. Он неожиданно тепло и многословно рассказывал ей о мелочах: о погоде, о хорошем пайке, о том, как ему повезло с обувью. Всем парням новые ботинки сразу натерли ноги, а у него – ни одной мозоли. Ника слушала, поддакивала, старалась запомнить все эти ерундовые новости, но в голове стучала одна и та же мысль: сколько осталось? Сколько раз она еще успеет услышать его голос, прежде чем связь прервется?

Отчеты приходили раз в месяц. Почему-то в мире, где все давно стало электронным, самые важные новости – отделяющие живых от мертвых – вывешивали в окошке распределительного пункта на бумаге. «Орлята» шли отдельными колонками, в стороне от списков с обычными именами и фамилиями. Каждую первую пятницу месяца Ника едва могла соображать. Все мысли крутились вокруг этих белых листов бумаги, на которых она боялась увидеть приговор своему мальчику. Будет его номер в сегодняшнем списке или нет? Или он еще поживет.

Сентябрь, октябрь, ноябрь не принесли никаких новостей. Не факт, что тех, кого не было в списках, остался в живых. Но если данные появлялись в окошке, значит, закрывающие на военнослужащего уже готовы.

В первую пятницу декабря списки, как обычно, вывесили в пять вечера. Ника бросилась к окну, как только с обратной стороны стекла появилась приклеенная четырьмя кусочками скотча бумажка. Глаза привычно побежали по строчкам. Она повторяла про себя витин личный номер, хотя могла бы узнать его, не читая отдельные символы.

ИК-1437.

Она провела пальцем по всем строчкам. Зажмурилась. Открыла глаза. Снова перечитала весь список от и до.

Это не может быть он! Наверняка это ошибка. Или может? Это его номер. В голове заворочался мокрый кусок ваты. Стало трудно дышать. В груди и в висках сильно застучало, ноги подкосились, и Ника стала оседать на тротуар.

«Я этого не хотела! Нет. Нет. Быть не может. Нет! Я еще могу все исправить. Я тебя заберу. Я не отдам тебя им. Ты нужен мне любой. Отбитый. Раненый, покалеченный, без рук и без ног. Ты мой! Я тебя им не отдам!»

Ника хотела закричать, но как в дурном сне, голос не слушался, изо рта не выходило ни звука. В груди защемило, сердце колотилось одновременно в ушах, в горле, в животе, даже в глазах. Чья-то рука подхватила ее под локоть.

– Вероника Игоревна, пойдемте присядем.

Ника узнала Подольского по голосу. Сквозь пелену перед глазами она едва могла разглядеть, что он совершенно поседел. Вадим Николаевич аккуратно повел Нику, придерживая за локоть, к скамейке на бульваре. Он усадил ее на лавочку, расстегнул пальто, набросил на плечи Ники свой шарф и сел рядом.

– Я бы мог сказать, что я вам сочувствую. Но это неподходящее слово. Я вами восхищаюсь. Вы вступили в программу одной из первых, и я, не скрою, не без интереса наблюдал, как самоотверженно вы воспитывали своего «орленка». И сейчас я хочу увидеть на вашем лице не скорбь, а гордость. Вы подарили своего сына отечеству.

Ника выпрямилась и, повернувшись к Подольскому, сжала кулаки и толкнула его в грудь.