Орлята

***

Ника не видела сына уже полгода: после городской школы-интерната, по достижении девяти лет Витю с другими «орлятами» определили в пансион, который не предусматривал посещений, кроме каникул два раза в год. За осенний семестр он вытянулся. Перед ней стоял уже не мальчик, а почти юноша. Нелепое ретро-одеяние сменилось ловко сидящими по фигуре брюками-карго и курткой с карманами. Коротко, по-военному стриженая голова, пухленькие губы, безнадежно обветренные на зимнем ветру. Ника невольно поежилась, увидев, как его по-детски оттопыренные уши торчат из-под кепки с коротким козырьком. Ей показалось, что одежда слишком легкая для наступившей зимы.

– Привет, сынок! – Ника бросилась с объятиями к этому ставшему почти незнакомым парнишке.

– Привет, мам! – Витя нехотя дал себя поцеловать в щеку, – Ну, пошли уже!

Забросив нехитрый багаж сына в багажник, Ника открыла заднюю дверь своей старенькой «тойоты».

– Мам, у нас машина есть теперь?

– Да, Витюш. Я же за квартиру расплатилась, вот и смогла накопить. Нравится?

– Ничего, – неопределенно ответил Витя.

– Садись скорее. Если повезет, через полтора часа уже дома будем.

Ника собиралась провести каникулы с сыном так, как мечтала бы в свое детство: каток, санки, снежки, музеи и кино. Но оказалось, что у Вити уже был четкий план, отпечатанный в брошюре: выставка военной техники, патриотический концерт вместо традиционной новогодней «елки». Вика недоумевала: неужели ему в школе не хватило всей этой напыщенной идеологической чепухи? Но, не желая тратить короткие каникулы на распри, покорно везла сына туда, куда предписывала брошюра.

Две недели пролетели как один день. Ника не успела опомниться, как уже везла Витю обратно в загородную школу-пансион. Дни тянулись сплошной вереницей, как вагоны товарного поезда, который медленно ползет именно в тот момент, когда нужно срочно попасть на другую сторону путей. Между работой на износ и редкими свиданиями с сыном Ника успевала время от времени встречаться с мужчинами. Несмотря на разросшуюся паутинку морщин вокруг глаз и седину, которая уже через две недели после окрашивания предательски серебрилась у корней, она и на пятом десятке все еще была привлекательной женщиной. И те немногие мужчины, которые остались «на гражданке», довольно часто приглашали ее выпить кофе.

До второго свидания доходило редко, потому что Ника сразу рассказывала о наличии у нее ребенка. Узнав, что ее сын «из этих», некоторые поклонники замирали в брезгливом ужасе и неловко сворачивали беседу. Ника говорила себе, что это к лучшему – такие контакты могли быть опасными. Большинство же радовалось чересчур бурно, ведь идеологически правильное образование пацана не позволит ему слишком часто отсвечивать в квартире матери, где они собирались хорошо проводить время. После очередной встречи, больше походившей на собеседование, Ника убедилась в том, что надежда завязать романтические отношения, которую она так долго откладывала, рухнула. Она упрямо повторяла самой себе, что была готова поставить крест на личной жизни еще тогда: в день, когда решилась завести ребенка. У нее есть сын – и этого достаточно для того, чтобы не чувствовать себя одинокой. Даже в роли «воскресной», а точнее «каникулярной» мамы.

Месяцы складывалось в годы. Каждые полгода, собираясь забрать сына из интерната, Ника чувствовала холодный комок в районе солнечного сплетения. Наверное, это нервы. В этом возрасте дети меняются так быстро: она боялась не узнать своего мальчика. А что если он совершенно отвык от нее? Вдруг им будет неловко и тягостно молчать в присутствии друг друга? Почти все сведения о жизни сына в интернате, она черпала из фото-отчетов на сайте школы. Линейки, зарницы, задания, отчетные концерты патриотической песни. Мальчики в форме защитного цвета напоминали игрушечных солдатиков, которых расставляла чья-то рука. Сажала их за стол с игрушечной посудкой. Давала им игрушечные пистолетики. На ночь укладывала спать в кукольном домике, укрыв лоскутками одеялец.

Этих солдатиков с каждым годом становилось все больше. То тут, то там она встречала мамочек с малышами в нелепых гимнастерках – совсем как та, в которой щеголял еще недавно ее Витя. В летние месяцы город наводняли юноши постарше в «орлятской» форме. Нике было странно видеть однокашников сына, о которых он почти ничего не рассказывал. Она украдкой поглядывала на них, пытаясь угадать, есть ли среди них ребята, вместе с которыми Витя сидел за одной партой, ел за одним столом и ночевал в одной спальне.

Как и подобает подросткам, они были грубовато-задиристы. Ника не краснела от обычных пацанских разговоров, но ее передергивало от обсуждений того, на какой фронт кто мечтает отправиться: юноши не стеснялись в выражениях, обсуждая, предпочтут они «мочить черных» или «резать узкоглазых». Ей давно стало очевидно, что рассуждения про квоты в ВУЗы, карьерные перспективы и прочие милые и наивные глупости остались, там, где им было самое место: в пропагандистских брошюрах для будущих мамочек «орлят».

Реальность была простой и прямой как портянка: мальчиков готовили на фронт. Какой именно, не суть важно. За прошедшие пятнадцать лет с того дня, когда Ника пришла на злополучную диспансеризацию, война не только не закончилась. Она была повсюду, вспыхивая то тут, то там по периметру страны. Мальчики родились ради войны, мальчики были предназначены ей в жертву. Ее пугало, что ее сын живет по циркуляру, как заводная игрушка, не задавая вопросов и не сомневаясь. Точнее, она думала, что он не задается вопросами. Очень скоро ей пришлось убедиться, что она ошибалась.

Субботним вечером дверь позвонили, Ника была уверена, что это забывший ключи Витя вернулся с прогулки, поэтому открыла замок, не спросив «кто там?». На пороге стоял мужчина в полицейской форме:

– Кравцова Вероника Игоревна?

– Да.

– Поедемте с нами в отдел. Распоряжение пришло.

«Распоряжения», с которыми являлись мужчины в форме, обычно не предвещали ничего хорошего. Мысли Ники бежали наперегонки: что-то с Витей? Подрался с кем-нибудь? Попал в передрягу? Годы в окружении таких вот лаконично изъясняющихся мужчин в форме научили, что задавать вопросы этому служивому бесполезно. Поэтому Ника молча обулась, накинула плащ, взяла сумочку и вышла с ним за дверь, где их ждал автомобиль с голубым номерным знаком.

Однако в изоляторе стало ясно, что привезли сюда Нику не из-за сына. Протокол задержания был уже готов: дело касалось ее лично. Немногословная сотрудница в форме дала Нике ознакомиться с ним и потребовала подписать. Ника машинально сделала все, что требовалось, и через несколько минут оказалась в камере, где больше никого не было. Деревянная лавка, зарешеченное окошко и металлический унитаз в углу составляли все убранство этого крошечного помещения. День давно угас. Стало очевидно, что сегодня она уже не узнает никаких новостей о сыне, и ее собственная судьба точно не решится до утра. Ника постаралась устроиться на жесткой деревянной койке, приспособив в качестве подушки свой летний плащ. Но сон не шел. И не потому, что в камере стоял пронизывающий холод, и бесполезно было обнимать себя руками, пряча под мышками окоченевшие пальцы. Идея оставить все размышления до утра была здравой, но, увы, невыполнимой. Беспокойство за Витю засело упорной занозой в груди. Впервые за сорок восемь лет своей жизни Ника узнала, каково это, когда ноет сердце. За себя Ника волновалась значительно меньше, несмотря на то, что люди давно пропадали без следа.

Свет в камере не выключался, телефон у нее отобрали, поэтому Ника могла лишь догадываться о том, который сейчас час. Тусклый свет, лившийся через окошко, намекал, что короткая летняя ночь позади. Спутанные мысли прервал резкий голос полицейского: