Орлята

– В угол, – кивнула она, и Витя, сглотнув, проследовал к месту отбытия наказания.

Ника почувствовала дикую ярость и, не думая о приличиях, накинулась на воспитательницу:

– Что у вас за методы?! Почему вы детьми командуете… как солдатами на плацу!

– Потому что они и есть солдаты, – ровным голосом, как само собой разумеющийся факт, сообщила воспитательница. – Вы что думаете, солдатами рождаются? Нет! Ими становятся. В результате правильной – и своевременной – подготовки.

– Вы с пеленок собираетесь готовить их к войне?

– Уже готовим. Хотя на сегодня у нас остается пять минут. Мамочка, выйдите, пожалуйста, за дверь. Не мешайте проведению занятия.

– Сердца у вас нет! – сверкнула глазами Ника, направляясь за дверь.

– Ровно столько, сколько нужно для воспитания живой силы.

Витя сидел на коленях у мамы, отвернувшись к троллейбусному окошку. Ника дышала на стекло, а Витя рисовал на этом запотевшем мольберте каракули.

– Не отдавай меня туда больше.

- Витенька!... – выдохнула Ника. Она не знала, как его утешить и отвлечь. Весь вечер они собирали пазлы и читали книжки, которые Ника любила еще со своих детских лет. Стихи про бычка и про Таню, которая громко плачет. Ника осеклась, начав декламировать стихотворение про мячик, боясь, что Витя расстроится. Но он, казалось, уже забыл свои горести и, не обращая внимания на страдания Тани, перечислил все цвета, в которые были выкрашены на картинке бока непотопляемого мячика.

В следующую пятницу Ника снова пришла чуть раньше, тренировка еще не закончилась. Опять малыши по кругу ползали под натянутой веревкой. Витя в очередной раз задел ягодицами шпагат. Колокольчик звякнул, Витя молча направился в угол и встал, заложив обе руки за спину. Воспитательница разрешила забрать его только через пятнадцать минут взыскания.

***

– Это места для пассажиров с детьми, а не с выблядками! Я к тебе обращаюсь, подстилка вождистская!

Ника вспыхнула и подняла глаза. Над ней нависала растрепанная, нетрезвая бабища лет сорока пяти, которая не просто ругалась, а целенаправленно оскорбляла Нику.

– Чо вылупилась? Хорошо вас там ебут, государственных шлюх?

Ника хотела встать и пройти в другую часть салона, но баба повисла на поручне, загородив Нике путь, и продолжила орать. Ника отвернулась, но успела заметить, что опухшие глаза скандалистки превратились в щелочки. Свободной рукой бабища размазывала по лицу остатки косметики.

– Галя, уймись – схватила крикунью за рукав другая пассажирка и, наклонившись к Нике, проговорила вполголоса, - вы не сердитесь. Это сестра моя. У нее сына забрали, а вчера… – незнакомка пожевала сухими губами. – В общем, закрывающая вчера на него пришла. Вот она и не в себе.

При этих словах скандалистка Галя отняла руку от лица и, секунду помолчав, совсем другим, почти спокойным голосом выплюнула Нике в лицо:

– А и хер с ними! Пусть рожают. Пусть! Нормальных парней меньше заберут.

Ника вскочила с сидения, перекинув через плечо рюкзак, подхватила на руки Витю и стала протискиваться к дверям. Троллейбус как назло еле полз в вечерней пробке. Нике казалось, что он уже никогда не доедет до следующей остановки. Она опустила голову, стараясь не встречаться взглядом с другими пассажирами, но чувствовала, что десятки пар глаз наблюдают за ее замешательством. Любопытные, сочувствующие, осуждающие – многие из них только сейчас поняли, что эта тощая дамочка едет не просто с ребенком, а тем самым «подарком вождю», которых рожали в рамках скандального проекта.

Ника почувствовала прикосновение и отдернула руку, задев другого пассажира. Она принялась извиняться перед старичком, который нарочно или случайно дотронулся до нее, но попутчик перебил:

– Ты их не слушай, дочка! Они сами не знают, что болтают. Никто твоего мальца не заберет. Помаршируют и забудут, надоест им играть в войнушку. Не может это вечно тянуться.

Ника смотрела на старческую руку, всю изрезанную морщинами и узловатыми венами, на своем предплечье. Потом подняла глаза и встретилась взглядом со стариком. Чтобы спрятать навернувшиеся слезы, Ника притворилась, что чихает, вжав голову в воротник пальто. В этот момент троллейбус наконец-то подошел к остановке и милосердно распахнул двери. «Простите», – прошептала Ника и с Витей на руках выскользнула наружу.

Запахнув потуже не по сезону тонкое пальто, Ника шла по тротуару, держа Витю за руку. Его головка в вязаной шапочке безвольно опустилась, он едва переставлял ножки в жестких форменных ботиночках.

– Я домой хочу!.. – капризно тянул Витя.

- Витюш, его немножко, две остановки пройдем, в метро сядем – и будем дома.

– Туда хочу! – он махнул рукой в сторону желтого здания казенного детского сада.

***

– Мам, а кто мой папа?

Ника ждала этого вопроса, закономерного для любого четырехлетнего мальчишки. Но все равно не была к нему готова.

– Папа?.. А почему ты спрашиваешь, Витюш?

Ника лихорадочно соображала, что ответить. «У тебя нет папы»? Ужасно. «Ты – государственное дитя»? Еще омерзительнее.

– Ты не хочешь говорить? Это потому что я был плохим? – губы Вити задрожали. – Я больше так не буду! Мамочка, честно, не буду! Только скажи. У меня же есть папа, да? – два больших как блюдца голубых глаза быстро наполнялись слезами. Ника отдала бы все на свете за то, чтобы утешить сына. Но не знала, как.

Витя трясся в рыданиях, и Ника снова почувствовала – так же остро, как в первый год его жизни – свое абсолютное одиночество и растерянность. Большую часть времени она не думала об экстравагантном способе зачатия, посредством которого появился ее сын. Бумаги, протоколы, нацпроекты – большую часть времени это было далеко от нее. Она карабкалась по жизни, как большинство матерей-одиночек. Ее устраивала возможность работать, регулярно видеть ребенка и знать, что он не испытывает нужды в еде, одежде и повседневных вещах. В глубине души Ника была даже рада, что Витя – только ее ребенок, и не нужно переживать, что где-то по земле ходит его биологический отец, способный в любой момент ворваться в их налаженную жизнь и заявить свои права на Витю.

Ника думала обо всем этом, машинально нашептывая ребенку ласковые слова. В голове вертелись обрывки фраз о том, что семьи могут быть разными. У кого-то есть мама и папа, у других – только мама. В этом нет ничего стыдного, и она – мама – может защитить и дать свою любовь, вполне справляясь за двоих. Но вслух произнести все это она не решалась. Нике не впервые было страшно сказать что-то не так: глаза и уши давно выросли изо всех стен. Несмотря на рост программы «Орлята», в законах по-прежнему фигурировали формулировки про то, что «семья – священный союз мужчины и женщины». А вовсе не мама и ребенок, рожденный ею от государства.

К счастью, детские слезы не длятся вечно. Витя уткнулся в мамину грудь, постепенно его всхлипы затихали. Через пятнадцать минут только прерывистые вздохи напоминали о его горе.

– Мам, кушать пойдем? – спросил Витя. И Ника была только рада переменить тему.

Витя уплетал макароны с сыром и, казалось, совершенно забыл о своем вопросе. Вернулся к этой мысли только вечером в кровати. Ника разглаживала складки на одеяльце с машинками, когда сын пробормотал сквозь надвигающийся сон:

– А я знаю, кто он!..

– Что знаешь? – не сразу поняла Вика.

– Ты не волнуйся, мамочка… Я никому не скажу, если это тайна, – сонный мальчик вытянул руку в направлении столика с книжками. На обратной стороне хрестоматии был отпечатан портрет Самого – рядом с напутственным словом от редакции.