Орлята

Малочисленные подруги и приятельницы рассосались за минувший год сами собой. Даже если они не выгибали удивленно бровь, узнав о том, что Ника стала одной из «государственных мамочек», забота о малыше отнимала все время. Телефонные звонки сменились редкими сообщениями, а после иссякли и они. Полная изоляция и усталость доконали молодую маму настолько, что она едва могла дождаться первого дня рождения Вити. Разве что не делала насечек на стене, как заключенный в камере-одиночке. Она ждала яслей как избавления. И в те моменты, когда Ника об этом думала, ее обдавало жгучей волной стыда. Как будто она хотела избавиться от собственного ребенка. Но проект обещал детям все самое лучшее. То, чего давно уже не было в стране для других детей: продукты, одежда, приличная медицина. Слово «дефицитный» вползло в жизнь людей. Все чаще приходилось «доставать» что-то: на черном рынке или по знакомству.

В воображении Ники ведомственные ясли представали в обличии жутковатого готического здания, по которому бесшумно, словно тени, курсируют сестры-монахини в черных одеждах. Тряхнув головой, чтобы отогнать глупое видение, Ника вынула из кармана пальто буклет и уточнила адрес. Второй рукой Ника обнимала Витю, который сидел, прижавшись к ее боку как детеныш коалы. За спиной висел объемный рюкзак с одеждой, игрушками и прочим детским скарбом. Разумеется, никакое это было не готическое здание, а обыкновенный трехэтажный дом старого фонда. Забор шел вровень с основой линией застройки переулка. Через кованые ворота Ника вошла и преодолела пару метров до входа по дорожке из свежеуложенной тротуарной плитки. Слева и справа простирался ухоженный палисадник. Левая половина здания сияла новой желтой краской. Правая еще находилась в процессе перекраски, чем и занимались рабочие на строительных лесах. Кажется, с деньгами у этих яслей проблем не было.

Тяжелая дубовая дверь с латунной ручкой поддалась не сразу. Нике кое-как открыла ее одной рукой и подставила бедро, чтобы протиснуться внутрь. В вестибюле оказалось темно, в воздухе едва уловимо пахло свежей краской: видимо, внутренние работы были закончены совсем недавно. Справа от двери возвышалась конторка вахтера с овальным окошком. Пришлось нагнуться, чтобы рот оказался на уровне отверстия, и слова не разбились впустую о стекло.

– ИК-1437 по распределению, - Ника сама не заметила, когда успела освоить этот жаргон. Видимо, не так уж редко она общалась с врачами в поликлинике, которая ввела для «орлят» отдельный приемный день.

– Путевка есть? – проскрипел старушечий голос по ту сторону окошка. Морщинистая рука схватила протянутую Никой бумагу и через секунду вернула ее. – Вам к заведующей. Второй этаж, кабинет двести два.

Ника поблагодарила невидимую вахтершу и отправилась наверх. Плакаты на стенах пестрили лозунгами о том, как национальный проект «Орлята» обеспечивает новому поколению здоровое детство. Отчеты о сбалансированном питании, физической нагрузке по возрасту и духовном развитии в рамках заданного правительством курса отчетливо пахли кирзой, полевой кухней и березовой рощицей. Об суконный язык заголовков можно было исцарапать язык. Но больше всего поразили Нику постановочные портреты. На одном из них розовощекий малыш сжимал в руках деревянное ружье, глядя в объектив испуганными небесно-голубыми глазами в пол-лица. На мальчике была гимнастерка, брюки-галифе и пилотка защитного цвета.

В двести втором кабинете будто бы уже ждали их прихода. Заведующая совершенно не вписывалась в окружавший ее казенный антураж. Она оказалась слегка старомодной дамой за шестьдесят: интеллигентная, уютная, настоящая бабушка. Заведующая вскочила из-за стола и протянула руки к Вите, не обратив ни малейшего внимания на его мать:

– А вот и наш мальчик! Мы тебя уже заждались! Оставляйте все вещи здесь, потом дежурный воспитатель заберет. И пойдем скорее смотреть спальню, переодеваться к ужину. Ты ведь уже умеешь ходить?

Витя не хотел слезать с маминых рук. Он прижался к Нике как маленький зверек, вцепившись в нее обеими руками и для верности обхватив ее талию ножками. Заведующая протянула к нему руки, Витя выгнул нижнюю губу подковкой и басовито заплакал.

– Витенька, я буду приходить к тебе каждый вечер, - зашептала Ника, целуя лобик сына, хватавшегося за нее своими маленькими ручками. Заведующая поморщилась, услышав обращение к ребенку по имени, и решительно притянула ребенка к себе.

– Каждый вечер не получится. Посещения среди недели у нас запрещены. В пятницу – да. Приходите, забирайте на выходные. Ну, боец, давай отвыкай плакать. Мы же с тобой совсем большие уже. Пойдем, наденем костюмчик новый, покушаем. Сегодня у нас рыбка на ужин, - ласковые увещевания не могли обмануть Витю. Он вырывался и тянулся к матери. Ника не решалась ни уйти, ни забрать ребенка.

– Идите, мамочка, идите! Не волнуйтесь, у нас все будет замечательно.

Ника быстро поцеловала кулачок сына и выбежала из кабинета. Прочь отсюда, от этих наряженных в солдатики детей, от этой сюсюкающей тетки, которая не называет воспитанников по именам. Из этого казенного дома, от этой системы, в которой она сама и ее сын проворачиваются как шестерни.

– Я его заберу! Я его там не оставлю! – Ника размазывала по щекам злые слезы, шагая в подступающих сентябрьских сумерках.

На следующий день Ника вернулась на работу. За более чем год ее отсутствия пришлось наверстывать очень многое. В цех взяли еще двух технологов, на «старушку» они смотрели враждебно, то и дело упоминая о том, что они тут пахали, не разгибая спины, пока некоторые «прохлаждались в декрете». Ника поняла, что времена меняются, и нужно будет держаться за работу зубами, чтобы оставаться на плаву, платить ипотеку и иметь силы видеть ребенка хотя бы по выходным.

Пятничные встречи были долгожданным для них обоих. Витя кидался ей на шею, карабкался на руки как маленький ласковый котенок. Она даже не успевала переодеть его – прямо в форменной гимнастерке и везла домой, благо, до дома шел прямой троллейбус. Так было дольше, чем на метро с пересадками, зато можно было спокойно посидеть с Витей на коленях, прижимаясь к нему щекой, слушая его лопотание. Она заговорил удивительно быстро: к полутора годам уже изъяснялся фразами. Иногда Нике на секунду становилось неловко за свое былое фрондерство при первом знакомстве с яслями: ребенок сыт, одет – пусть и по фронтовой моде девяностолетней давности, - развивается по возрасту. И, главное, у нее не болит голова, куда его деть, если нужно задержаться на работе.

Через два года Ника уже не вздрагивала при виде трехлеток, одетых в костюмчики защитного цвета. На улицах все чаще стали появляться малыши в брюках-галифе и гимнастерках, перехваченных несуразно большими ремнями с медными пряжками. Заметив на улице другую мамочку с «орленком», Ника чувствовала необходимость поприветствовать ее кивком.

По пятницам Ника мчалась со всех ног в детский сад, но забрать Витю пораньше не удавалось. В конце дня проходило физкультурное занятие, и мамы могли наблюдать за ним через стеклянную филенку двери. К трем годам малыши уже вполне сносно маршировали, держали равнение, прицеливались из деревянных винтовок, ползали по-пластунски под натянутой бечевкой. Это задание давалось Вите сложнее всего. Когда его пухленькая попа касалась веревки, привязанный к ней колокольчик звенел, и воспитательница сообщала:

– Тридцать седьмой – в угол.

Витя поднял голову, но в следующий момент решил схитрить и сделать вид, что не расслышал указания воспитательницы.

– Тридцать седьмой – в угол, – тем же стальным голосом повторила педагог.

Нижняя губа Вити задрожала, глаза наполнились кристально прозрачными слезами, которые он не собирался удерживать. Напротив, был готов зареветь, как и подобает несправедливо обиженному трехлетке. Ника рванула на себя дверь, задыхаясь от ярости. Она собиралась немедленно забрать ребенка у этого прапорщика в юбке. Но та будто и не заметила появления мамаши в проеме двери.