Святая сталь

Константин Юрьевич откинулся на спинку кресла.

— Германия?

— Устойчиво. Программа «Разговор» набирает обороты.

— По второму горизонту.

— Казань, Екатеринбург, Новосибирск. Три молодёжных центра, формально светских. Культурные вечера, дискуссионные клубы, волонтёрские проекты. Церковь как среда. — Кравцов достал блокнот, открыл. — Средний возраст — двадцать один год. Среди них — дети чиновников, студенты юридических, экономических и журналистских факультетов. Ребята из студенческих самоуправлений. Через пятнадцать — двадцать лет, часть из них будет принимать решения. Они не будут знать, что когда-то были частью программы. Они просто будут теми, кем стали — людьми, для которых православная идентичность органична. Кравцов закрыл блокнот.

— Савина, — сказал Константин Юрьевич.

Кравцов ухмыльнулся.

— Она задаёт вопросы. Рано или поздно — поймёт.

— Знаю, — утвердительно проговорил Константин Юрьевич. — Но программа к тому времени будет работать без неё. Методика отработана. Она создала инструмент, который больше не нуждается в создателе.

— Это жестоко.

— Это правда. — Константин Юрьевич наклонился вперед к столу.

Кравцов убрал карту. Встал.

— Один вопрос.

— Да.

— Вам не бывает... — Кравцов подбирал слово. — Тяжело?

Константин Юрьевич посмотрел на него.

— Бывает, — сказал он. — Но я не знаю другого способа победить.

Кравцов кивнул. Надел пальто. Ушёл.

Константин Юрьевич остался один. Подошел к окну, на улице уже огни, редкие машины и мелкий дождь. Он думал о Игнатии Лойолу, тот умер в Риме, в окружении соратников, признанным главой ордена. Но он не видел того, что орден сделает потом —через пятьдесят лет. Так же, как Константин Юрьевич не увидит своего третьего горизонта. И это нормально, и это правильно.

Он отвернулся от окна и вернулся к столу.

Она пришла в шесть. Константин Юрьевич на этот раз предложил кофе, но она отказалась.

— Один из участников моей программы, — начала она сразу, — за последний месяц существенно изменился. Резко сменился его нарратив — с личного на идеологический. Это профессиональный термин. Он означает что человек начал воспроизводить систему смыслов, которой у него не было раньше, как правило — это признак внешнего воздействия. Параллельного влияния.

Константин Юрьевич слушал. Не перебивал.

— Этот человек есть в базе, которую я отправила вам в декабре. — Савина говорила ровно. — Я не утверждаю, что именно это стало причиной. Но я обязана задать вопрос: его данные использовались для каких-то контактов помимо тех о которых я знаю?

Последовало долгое молчание.

— Данные участников, — наконец сказал Константин Юрьевич, — используются для развития сети присутствия. Люди, которые прошли через программу, потенциально открыты для дальнейшего взаимодействия с церковными структурами.

— Взаимодействия какого рода.

— Разного. В зависимости от человека и ситуации.

Савина смотрела на него.

— Константин Юрьевич. Я понимаю, что стоит за словом «разного». Люди, которые приходят в мою программу — в уязвимом состоянии. Они открылись, потому что им было плохо. Эта открытость — не ресурс для использования. Это доверие. Доверие, которое они дали нам.

— Они получили настоящую помощь.

— Да. И это не отменяет того, что я говорю.

Снова тишина.

Она ждала. Он молчал — потому что знал, что любой ответ либо подтвердит её подозрения, либо будет ложью, которую она профессионально распознает.

— Что вы хотите? — спросил он наконец.

— Я хочу понять в чем именно я участвую, — сказала Савина. — Не в общих словах, а конкретно. Что происходит с данными после того, как я их отправляю.

— Ирина Дмитриевна, — он четко, с давлением произносил каждое слово. — То, что вы делаете — важно. Настоящая работа. Люди, которым вы помогаете — они действительно получают помощь.

— Я знаю. Но это не ответ на мой вопрос.

— Данные используются для выстраивания более широкого присутствия церкви в жизни людей. Через разные каналы. Некоторые из этих каналов — за пределами вашей программы.

— Какие именно каналы.

Он резко встал.

— Это не ваша зона ответственности.

Константин Юрьевич проговорил эту фразу спокойно, без агрессии. Но жестко обозначил — граница.

Савина сидела неподвижно. Она могла продолжить. Настаивать. Требовать конкретики. Он не ответит — она понимала это.

— Хорошо, — сказала она и встала. — Я поняла, что хотела понять.

Она вышла из кабинета. Идя по улице, она не могла решить — уходить или оставаться. Нужно было время. Нужно было понять масштаб. Решить. Одно она знала точно — она больше никогда не будет присылать данные участников.

Глава двадцатая. Зона молчания

Первый звонок, которого не случилось — Горин не заметил.

Потом второй. Третий. Он не замечал их именно потому, что их не было.

Он понял это не в один момент, а постепенно. Позвонил товарищу в министерство, восемь лет проработали в Вене. Товарищ ответил после пятого гудка, голос был правильный, слова были правильные, и встретиться они не договорились. Потом Горин не мог вспомнить почему именно — разговор был гладким, вежливым и закончился ничем. Затем позвонил ещё троим, из троих двое не взяли трубку. Один переговорил — коротко, сослался на занятость, предложил встретиться через неделю. Через неделю никто не позвонил.

Горин работал. Фонд работал — конференции, публикации, обычная жизнь небольшой организации, которая существует по инерции собственной правильности. Он писал аналитические записки, готовил ежегодный доклад о состоянии межцивилизационного диалога. Работа его занимала. Но по краям — тишина нарастала.

В апреле его вычеркнули из состава экспертного совета при одном комитете Государственной думы. Официально — ротация, смена состава. В мае фонд получил налоговую проверку. Внеплановую.

Кириллов позвонил в августе.

— Как ты?

— Нормально. Есть новости?

— Лежит. Ждёт времени. — Голос Кириллова был ровным. — Пойми правильно. Ничего не пропало. Просто нужно время.

— Когда?

— Не знаю. Может, никогда. Может, через год. Так бывает, Слава.

— Мне кажется они знают? — спросил Горин.

— Чувствуют, — сказал Кириллов. — Если бы знали точно — мы вряд ли бы разговаривали.

Горин знал, что так бывает.

— Хорошо, — сказал он.

— Ты держись, — сказал Кириллов. И положил трубку.

Осенью Катя позвала на день рождения. Небольшая квартира, двенадцать человек, домашняя еда. Катя искрила энергией и позитивом, Горин смотрел на неё весь вечер и думал — она в полном порядке.

В прихожей Катя обняла его.

— Пап. Ты стал тише.

— Да нет, такой же, как всегда.

— Точно?

— Точно.

Она смотрела на него несколько секунд — взглядом, который видит больше, чем сказано. Затем кивнула. Не поверила, но не стала спрашивать дальше. Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Сентябрь, тёплый ещё, запах листьев.

Сел в машину. Сидел несколько минут не заводя мотор.

Он сделал что мог. Информация ушла. Системы работают. Катя ходит в группу — и ей там хорошо. Это правда. А то, что он знает об этой группе, — тоже правда. Посмотрим, что будет дальше. Он не знал, как с этим жить. И просто жил.

Завёл двигатель и поехал домой.

Глава двадцать первая. Соболев

Соболев понял, что уйдёт в первый вторник ноября. В обычный вторник — серый, с мелким дождём за окном. После того разговора с Константином Юрьевичем он работал ещё несколько месяцев. Но вопрос, который тогда возник — не ушёл, просто ждал. И в этот вторник дождался. Соболев открыл очередную папку из стопки входящих, прочитал первую страницу, и с абсолютной ясностью понял, что он здесь последний раз. Это уже решено, просто он ещё не произнёс этого вслух. Он закрыл папку. Открыл снова. Проработав около часа, сформулировал выводы и подшил документы, он работал с особой тщательностью — так работают люди, которые знают, что сдают дела. Восемь папок из текущего списка закрыл полностью, каждая с подробной сопроводительной запиской, с указанием источников, с рекомендациями для продолжения.