Страница 16 из 16
Потом были вопросы. Молодой человек в первом ряду, задал вопрос о природе идентичности в эпоху глобализации. Затем спросила девушка с ноутбуком, о роли религиозных институтов в формировании гражданского общества. После лекции к нему подошёл организатор — молодой человек лет тридцати, из местного молодёжного центра, который работал уже восемь лет.
— Борис Андреевич. Хотел порадовать. Несколько ребят из нашего центра на днях избрались в городскую думу.
— Знаю, — сказал Кравцов.
Это и было второй горизонт. Но это не финал, до финала ещё далеко. Третий горизонт — поколение, которое сейчас в школе — до него ещё лет двадцать.
Он не доживёт. Он это знал. И это было нормально.
Константин Юрьевич перестал вести оперативные дела в шестьдесят два года. Его не отстранили. Сам решил. Структура к тому времени выросла — у неё были свои люди, своя методика, своя инерция. Она работала. Не нуждалась в ручном управлении каждым делом. Он остался как советник. Изредка — как арбитр в сложных вопросах. Кабинет на Остоженке остался тем же. Карта на стене, только теперь с большим количеством пометок. Блокнот — всегда в левом ящике.
Утром он по-прежнему просыпался в пять тридцать. Заправлял постель. Ставил джезву ручкой влево. Некоторые вещи не менялись.
Однажды весной — через двенадцать лет после Переделкина — он шёл по Чистому переулку мимо патриаршей резиденции. Обычный маршрут. Он ходил здесь часто. У ворот стоял молодой священник, ждал кого-то. Константин Юрьевич не знал его, просто молодой человек с хорошим лицом. Они кивнули друг другу — как бывает кивают незнакомые люди на одной улице. Константин Юрьевич пошёл дальше, размышляя, о том, что этот молодой священник, возможно, прошёл через один из молодёжных центров Кравцова. Или просто вырос в среде, которую они создавали все эти годы. Или не прошёл ни через что. Просто человек с призванием. Невозможно было знать. И это тоже было частью работы — невозможность знать где кончается их влияние и начинается что-то другое. Что-то что не зависит ни от какой структуры.
Он заложил руки за спину. Шёл дальше по весенней Москве.
Ночью он открыл старый блокнот, нашёл запись, сделанную давно, сразу после первой встречи в Переделкине.
«Иезуиты — 230 лет. Потом упразднили. Успели ли они сделать главное до того, как стали сильнее церкви которую защищали?»
Он сидел с этим вопросом. Потом написал:
«Наверное, успели. Иначе не было бы ни контрреформации, ни всего что за ней. Орден упразднили. Дело продолжилось.»
И немного подумав дописал:
«Главное — чтобы дело пережило орден.»
Он закрыл блокнот. Убрал в левый ящик. Лёг спать.
В пять тридцать проснётся. Заправит постель. Поставит джезву ручкой влево.
Горин умер в семьдесят один год — быстро, как умирают люди, которые не привыкли болеть. Катя нашла на его столе старый кожаный ежедневник. Открыла на последней записи.
«Что важнее: чистота средств или выживание того, ради чего эти средства применяются?»
И ниже — другими чернилами, явно позже:
«Не знаю. Так и не узнал. Может, это и есть правильный ответ.»
Она долго сидела с этим ежедневником. Потом закрыла. Убрала в ящик стола — к его бумагам. Группа Ильи работала. Катя ходила туда уже много лет — теперь как волонтёр, помогала вести встречи.
Соболев жил на даче большую часть года. Яблоня, которую он посадил — выросла и каждую осень давала плоды. Наталья Петровна делала из них варенье.
Летом на веранде они пили чай с вареньем. Это тоже было чем-то. Маленьким, негромким. Настоящим.
Алина Сергеевна Кострова стала заместителем министра культуры в тридцать четыре года. В детстве она ходила в молодёжный клуб в Екатеринбурге, там проводили вечера истории, дискуссионные встречи, волонтёрские проекты. Она помнила это смутно — как помнят что-то хорошее из детства, без деталей, просто ощущение.
Она не была набожным человеком. В церковь ходила по праздникам. Но когда на совещании встал вопрос о финансировании программ сохранения культурного наследия православных монастырей — она поддержала без колебаний.
Не потому, что это было политически выгодно. Просто — казалось правильным. Органично. Частью того, кем она была.
Она не знала, да и не могла знать, что тридцать лет назад двое немолодых мужчин сидели в кабинете на Остоженке и говорили о третьем горизонте. Что один из них умер, не дожив до этого момента. Другой, старый человек с аккуратными привычками — проснулся в это утро в пять тридцать, заправил постель и поставил джезву ручкой влево.