Идеальная жена

– Вот, миледи. – Рунильда подала ей мешочек со снадобьями, иглой и нитью.

– Спасибо, – сказала Авелин, опускаясь на колени возле супруга.

Паэн был по-прежнему бледен, без чувств и с кровоточащей раной во лбу. Единственной переменой была шишка, которая удвоилась в размере. Крепко же он стукнулся о то бревно…

Авелин смогла разыскать иглу и нить, но лишь после того, как ей пришлось вывалить всё содержимое мешочка на шкуру. А когда собралась вдеть нить в иглу, оказалось, что руки у неё дрожат, да так сильно, что справиться нет никакой возможности.

– Моя служанка умеет врачевать, – мягко сказала леди Хелен, когда Авелин потерпела неудачу в третий раз. – Может быть, послать за ней?

Авелин поникла, признавая поражение, и кивнула. Потом она молча сидела и ждала, когда приведут служанку. В ней происходила душевная буря. И пусть раньше она бранила себя за то, что оказалась никчёмной женой… но не сейчас. Сейчас от неё была польза. Она доказала, что может быть хорошей женой. А руки тряслись потому, что она очень боялась за Паэна и беспокоилась о его здоровье. Это нельзя назвать провалом. И принять помощь там, где необходимо, это не провал, а разумная мера.

Когда отворилась дверь и вошла Джоан, служанка леди Хелен, Авелин обрадовалась. Джоан была высокой, худой и тихой женщиной, существования которой в обычных обстоятельствах можно было не замечать. Но теперь, когда она явилась лечить Паэна, движения её были исполнены такой спокойной уверенности, что начинало казаться – она знает, что делает.

Авелин была рада передать тяжесть заботы о муже в руки этой женщины… но тут Джоан, осмотрев Паэна, заявила:

– Мне понадобятся пиявки.

– Что? – ахнула потрясённая Авелин. Мать наставляла её по части врачевания и лекарственных трав, но была решительно против использования пиявок и кровопусканий. Она говорила, что это бессмысленно: пускать кровь, когда больной и так истекает кровью! – Нет. – Авелин решительно встала. – Никаких пиявок.

– Но ему необходимо пустить кровь, – начала уговаривать женщина. – Надо выпустить наружу дурные телесные жидкости. Я сейчас вернусь.

– Нет, ты не вернёшься и не будешь его лечить, – отрезала Авелин. – Этой женщине здесь не место. Не впускать её сюда больше! – бросила она мужчинам, которые стояли вокруг постели.

– Авелин, дитя моё, – примирительно начала леди Хелен. – Прошу вас, успокойтесь. Джоан знает, что делает. Её мать была искуснейшей лекаркой из всех, кого я знаю, и она всему обучила её!

Авелин устремила на тётку Диаманды горящий взгляд.

– А моя мать – искуснейшая лекарка из всех, кого знаю я, и она всегда презирала дураков, которые используют пиявок. Я сама буду его лечить.

– Как угодно, – натянуто заявила леди Хелен и вывела Джоан из комнаты.

На минуту Авелин пожалела, что нагрубила тётке Диаманды, хотя та всего лишь хотела помочь. Но раскаяние оказалось недолгим. Было кое-что поважнее, из-за чего стоило волноваться. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, Авелин снова взяла в руки иглу и нить, сосредоточившись на том, чтобы вдеть нить в ушко. К её радости, руки почти не дрожали, так что задача оказалась выполнимой. Похоже, что выпустив гнев и страх в споре из-за пиявок, она также избавилась от нервозности, которая, собственно, и заставляла её руки дрожать.

Авелин быстро очистила рану и, склонившись над нею, начала сшивать края. Порез был небольшим – всего на три стежка, но она работала медленно и с большим тщанием в надежде, что шрам, который придётся носить её мужу, получится маленьким и незаметным. Разумеется, она любила Паэна, и никакой шрам, хоть большой, хоть маленький, не мог этого изменить. Она старалась ради мужа, хотя и сомневалась, что он заметит разницу.

Паэн всё это время пролежал без сознания, и Авелин вздохнула, закончив работу. Она была отчасти рада, что он не чувствовал, как она протыкает его кожу иглой. С другой стороны, было бы хорошо, если бы он всё-таки очнулся и она бы по крайней мере уверилась, что он поправится. Авелин видела людей, которые переживали ранения посерьёзней, чем у Паэна. Но также видела и тех, кто умирал от ран куда более лёгких. Вот почему так опасно ударяться головой. Никогда заранее не знаешь, чем это закончится.

– Он поправится? – спросила Диаманда, когда Авелин начала бинтовать голову мужа.

– Не знаю, – честно призналась она и взглянула на служанку. – Пожалуйста, Рунильда, принеси какую-нибудь миску, чтобы смешать лекарство. Когда он очнётся, у него будет ужасно болеть голова, и я хочу сделать сонное питьё. Пусть будет готово, чтобы он выпил как можно скорее.

Служанка кивнула и вышла. Через минуту и остальные, набившиеся в спальню, также начали по одному исчезать за дверью, оставив Авелин наедине с Диамандой.

Некоторое время они сидели в молчании, но тишина, казалось, угнетала Диаманду, потому что она начала:

– Вот это было зрелище, когда вы поставили на место эту Джоан! Она всегда действует мне на нервы. И я бы ни за что не смогла выступить против неё или тети Хелен, как вы!

– Я была груба с леди Хелен и после попрошу у неё прощения, – тихо сказала Авелин. – Однако использование пиявок выдаёт неумелого лекаря.

– Я тоже терпеть не могу пиявок, – сказала Диаманда.

Когда Авелин не ответила, она слегка нахмурилась и спросила:

– Вы отчего-то сердитесь на меня?

Авелин взглянула на девушку, которую совсем недавно считала своей подругой, и поняла, что не может больше молчать.

– Диаманда, я тебя видела. Я знаю, что ты сделала.

– Я… – Покачав головой, она вдруг выпалила: – Авелин, простите! Я ужасно жалею, правда. Я была глупа и завистлива, и моё единственное оправдание в том, что тогда я едва знала вас, мы ещё не были подругами. Вы не представляете, как я теперь ужасно сожалею!

Авелин растерялась. Может, это и правда, что они с Диамандой ещё не сдружились, когда её ударили и опрокинули в дыру в полу. Но сегодня-то они точно были подругами, когда девица сбросила камень, который мог бы их раздавить. Или она признавалась в чём-то другом?

Авелин поёрзала, пытаясь придумать, как заставить девочку говорить, не показав при этом, что она сама не знает, о чём именно речь.

– Помоги мне понять. Расскажи, о чём ты думала. Расскажи всё с самого начала.

Она затаила дыхание, надеясь, что её приём сработает. Мучительное молчание затянулось, и Авелин начала уже думать, что Диаманда ничего не ответит. Но оказалось, что та просто собиралась с мыслями. Девочка вздохнула и вдруг заговорила:

– Мне было шесть, когда я приехала в Джервилль. Я знала, что меня сосватали Адаму. Но с самого первого дня я полюбила Паэна, – призналась она.

Авелин была поражена.

– Когда пришло известие, что Адам погиб, – продолжала Диаманда, – я решила, что судьба на моей стороне и что теперь мы с Паэном сможем пожениться. Я не знала про вас. Никто мне не рассказывал о вашей помолвке. Паэн был намного старше Адама и до сих пор не женат, поэтому я решила, что он ни с кем не связан. Или что его наречённая умерла. Но потом он вернулся, и мне объявили, что мы должны собираться и ехать в Стротон, чтобы Паэн мог исполнить свой брачный долг.

Диаманда поморщилась.

– Боюсь, я сразу вас возненавидела, ещё до того, как познакомилась с вами. Вы хотели украсть у меня моего Паэна, – грустно заключила она, затем добавила с кислой улыбкой: – Но когда я с вами познакомилась, то возненавидела ещё сильнее.

– Почему? – ахнула удивлённая Авелин.

– Потому что вы были такая красивая и добрая, и… – Диаманда внезапно замолчала, недоумевающе хмурясь, когда Авелин расхохоталась.

– Диаманда, меня вряд ли можно назвать красивой.