Идеальная жена

– Боже мой, вы же так погубите себе зрение, – упрекнула её Диаманда, бросаясь к сундуку, чтобы взять оттуда свечу и поставить её возле горы из шкур. Авелин ужасно удивилась тому, что свеча, оказывается, уже горела. Должно быть, Рунильда опять приходила и зажгла свечу, а она и не заметила! Как ей повезло, что у неё такая служанка! Рунильда не просто выполняла свои обязанности, но умела позаботиться и о таких вот мелочах, поэтому всегда оказывалась просто незаменимой.

– Вот. Так-то лучше, – с довольной улыбкой объявила Диаманда и встала. – Так мы хотя бы не будем бояться, что вы у нас ослепнете. – Перед тем как уйти, она ласково погладила Авелин по плечу.

Авелин посмотрела ей вслед. Девочка так беспокоилась за её зрение, что она забыла спросить, зачем та вообще приходила к ней в шатёр. Покачав головой, Авелин снова занялась шитьём, но мысль не давала ей покоя: зачем всё-таки приходила Диаманда?

Через несколько минут в проёме шатра возникло усталое лицо Паэна. Он пробормотал что-то насчёт глупых девиц с куриными мозгами, а Авелин тем временем проворно спрятала за спину тунику и вопросительно взглянула на мужа.

– Диаманда должна была сказать вам, что я могу сводить вас на реку, если хотите, – сказал он и нахмурился, заметив свечу на земле в опасной близости от постели. – Вы так снова устроите пожар из-за этой свечи, жена!

– Я… – Авелин хотела было оправдаться, что свечу поставила не она, а Диаманда, но передумала. Она никогда не была ябедой. Кроме того, она же сама согласилась с девушкой.

– Потушите свечу, возьмите, что вам нужно, и идемте, – приказал Паэн, очевидно не желая устраивать скандал, и исчез. Авелин, вздохнув с облегчением, задула свечу, встала, взяла из сундука широкий отрез льняной ткани и торопливо вышла вслед за Паэном.

– Я вас не слышу. – Паэн начал было оборачиваться к ней, когда она была в воде.

Авелин немедленно откликнулась:

– Я не знаю, что сказать!

Паэн, передумав оборачиваться, несколько успокоился. Сегодня он повёл её на реку впервые с того дня, когда она чуть не утонула. На берегу он сначала заявил, что отворачиваться не станет – во избежание повторения давешнего инцидента. Но её плечи горестно поникли, и она заявила, что вообще не хочет купаться, и Паэн смягчился. Похоже, его жена пока не преодолела своё смущение. Но не мог же он допустить, чтобы она из-за своей стыдливости отказалась от возможности выкупаться после долгого дня в седле! И он согласился повернуться спиной при условии, что она будет непрерывно разговаривать, чтобы он знал, что с ней всё в порядке. Сначала Авелин просто рассказывала, что делает.

– Я ещё не вошла в реку; я пока раздеваюсь, – объявила она в тот момент, как он повернулся к ней спиной. – Мне сказать, когда полезу в воду, или…

– Да, – коротко ответил Паэн, боясь услышать рассказ о том, как она снимает с себя предмет за предметом. Его воображение и без того работало превосходно, и это было сущей пыткой. Его жена оказалась девицей слабой, неуклюжей, приносящей одни несчастья и, кажется, не отличалась крепким здоровьем, но – что греха таить – очень лакомой штучкой. Сущим мучением было ехать весь день, посадив её перед собой в седло – терпеть долгие часы скачки, пока её ягодицы прижимались к его чреслам, а груди то и дело касались рук, которыми он обнимал её повыше талии.

Большую часть предыдущих трёх дней Паэн провел, изо всех сил стараясь удержаться от того, чтобы потереться о жену сзади или положить руку ей на грудь. Когда поводья были в руках у Авелин, ему было нечем заняться, кроме как предаваться фантазиям. В этих фантазиях его руки были здоровы и заняты делом – расстёгивали и стягивали платье с её плеч, чтобы обнажённые груди могли упасть в его жаждущие ладони, чтобы он мог сжать мягкие округлости, осторожно пощипывая оба соска. В мечтах он целовал и покусывал ей шею, лаская грудь, и её тихие возбуждённые вскрики и вздохи музыкой звучали у него в ушах. Он гладил мягкий, округлый живот Авелин, затем опускал руку ниже и просовывал ей между ног, дразня и доводя до такого возбуждения, что она исхитрялась повернуться в седле и сесть к нему лицом, развязывала его штаны, а потом даже – с его помощью – приподнималась, чтобы оседлать его ствол и скакать на нём, как они скакали на его коне.

Разумеется, в действительности его конь бы, скорее всего, не одобрил таких упражнений и, встав на дыбы, сбросил их обоих в канаву. Впрочем, в суровой действительности его забинтованные ладони напоминали обрубки, которыми он всё равно ничего не смог бы сделать… И мысль об этом казалась ему ужасно огорчительной.

Пожар не только оставил ожоги на его руках и спалил одежду, он отнял у него радость брачной ночи… и каждой последующей ночи тоже. Паэн не сомневался, что, не будь он ранен, то пользовался бы каждым моментом, чтобы показать жене, на что способен. Ведь нижняя половина его тела неизменно оживлялась, стоило ему оказаться вблизи неё. И не очень помогало даже то, что он избегал приближаться к ней ночью и спал возле очага с другими мужчинами, а не в шатре с обнажённой и соблазнительно близкой, но нетронутой, точно монашка, супругой – и всё из-за прискорбного состояния его рук.

Если б было можно, он бы заставил её ехать на другой лошади, но ему нужно было сначала обучить её верховому искусству и другим вещам, в которых она была несведущей. Впрочем, Паэну казалось, что жена вполне освоилась с верховой ездой, да только Авелин утверждала, что не готова ещё к самостоятельности. И он счёл своим долгом ехать с ней в одном седле, пока она не обретёт уверенность в себе. К тому же печальный опыт убедил Паэна в том, что его жена – ходячее бедствие, так что он решил не искушать судьбу понапрасну.

– О чём мне говорить? – спросила Авелин, отрывая Паэна от размышлений.

– Неважно, просто говорите о чём-нибудь, – ответил он. – Расскажите, например, о вашем детстве в Стротоне. – Паэну хотелось знать, чему её обучали. Как правило, дам учили ездить верхом; вот он и решил, что ему следует заранее подготовиться. С чем он, возможно, столкнётся, чему ещё придётся учить жену?

– Хорошо, – легко согласилась Авелин и начала тараторить. Очень скоро Паэн догадался, что ему следовало быть точнее и просто спросить, чему её учили, ибо его жене, кажется, очень нравился звук собственного голоса. Вопреки явной усталости с дороги, она трещала без умолку – и вчера, пока они скакали в Харгроув, и сегодня, в первый день их двухдневного переезда до дома. Не то чтобы он особенно возражал. Таким образом ему удалось многое узнать о собственной жене. И у него начала складываться целостная картина – об Авелин, о её семье и детстве.

И, по наблюдениям Паэна, она поведала ему больше, чем намеревалась. Авелин ни единым словом не попрекнула своих двоюродных братьев и сестру. Она не рассказала ему ни о том, как они изводили её и унижали, ни о том, что их приезд в Стротон означал конец её детства, которое было таким беззаботным – с любящими родителями и братом, за надёжными стенами родного дома. Она не сказала ни слова против них, но он всё понял. Паэн быстро догадался, что за омерзительные и злобные люди эти трое; хорошо, что он с ними не церемонился. Понятно, что в этих троих говорила лютая обида – ведь у них отняли и отца, и дом, и фамильное состояние. Но попытка выместить обиду на Авелин казалась ему низостью.

Видимо, они действовали из зависти, бессознательно нападая на самого уязвимого члена семьи. С дядей и тётей они вели себя совсем по-другому, да и Варин, не колеблясь, поколотил бы зловредную троицу, вздумай они отыграться на нём. И он, конечно же, побил бы их, если бы поймал на том, что они издеваются над сестрой. Однако Паэн не сомневался, что они не трогали Авелин, если рядом находились свидетели, и что Авелин никогда на них не жаловалась. Её нежелание ябедничать было достойным качеством, однако делало её ранимую душу мишенью для их словесных нападок.