Отдай свою страну

— Как тебя зовут?

А Санчес в этот момент хрипел, закатывал глаза, синел, на багровом лбу билась фиолетовая жилка, а в голове саднила мысль:

«Когда меня оглушили, где был Луис?»

Почему-то этот момент выпал из памяти, наверное, из-за удара по голове. Оставалось ощущение, что Мартинес ушел.

Карлос поднажал. Марио отключился, с глухим стуком свалился с табурета. Карлос вытер руки о штанины и пнул голого фарковца.

— Падаль! – сказал он. – Все равно заговоришь. Плакать будешь, умолять рассказать что-нибудь еще. Красавчик!

Санчес сейчас выглядел жалко, окровавленный, грязный, худой, с изможденным лицом, щетиной и спутавшимися волосами. Но Карлос запомнил, каким его привезли, опрятным, с ухоженными волосами, одетым в простые недорогие шмотки, которые сидели на нем так, словно были из шикарного бутика..

— Вы его ни с кем не перепутали? – не удержался он от вопроса, впервые увидев Марио. – Это партизан? Из благородных значит? Небось, студентик. За идею боролся. Ничего. Такие быстрее раскалываются!

Тогда Санчес лежал у его ног, уже поняв, к кому попал, и смотрел снизу вверх. Карлос поймал взгляд его серых внимательных глаз, вспомнил прозвище этого человека и то, почему парень получил такое прозвище, и недавняя уверенность потонула в серых глазах фарковца. Карлос с ненавистью ударил его ногой.

..Пока Марио волокли по пыли после допроса обратно в зловонный ящик посреди двора, в помутненном сознании всплыла картинка. Мартинес ушел мыть руки. Сказал тогда: «Совсем одичали. Побудем настоящими сеньорами. Помою руки. Потом найдем девчонок и тоже будем сеньорами», – он захохотал и ушел. Едва скрылся в арочном проеме, Марио получил по голове. В ресторане в этот час почти никого не было, да и столик им дали в самом дальнем углу за легкой загородкой из переплетенных между собой прутьев. Как теперь понимал Санчес, не случайно.

Но понимание пришло слишком поздно..

У него спуталось время, день и ночь. В железном ящике, в котором его вялили, как хамон, – темнота, в хижине, где Карлос – полумрак, в другой хижине без окон, куда его приводили на ночь – кромешный мрак. Только, когда переводили из ящика в хижину, он видел солнце и мечтал о дожде, чтобы не сидеть в раскаленном железе. Ему давали пить и кусок старого червивого хлеба. Он съедал все – брезгливостью не страдал и хотел выжить. А Карлос донимал одним вопросом:

— Как тебя зовут? Ты кто, парень? Я ведь о тебе все разузнаю, не скроешься за прозвищем. Всех твоих родных у тебя на глазах порежу на куски, а потом и тебя. – Он замолчал, сосредоточенно надрезая кожу у Санчеса на груди, даже голову склонил от усердия, как художник.

У него большая лобастая голова, лоб нависает над глазами, редкие волосы кучкуются над ушами и на затылке, вьются и приклеиваются колечками к коже, потому что почти все время влажные от пота.

Санчес измучен, но молчит, иногда сдавленно стонет. Теряет сознание. Его приводят в чувство и все по-новой.

— Как тебя зовут? Кто ты, парень?

Его настойчивость укрепляет в Санчесе веру в то, что Карлос ничего о нем не знает – ни о происхождении, ни о связи с СССР. Хотя, знай он о работе Мачете на разведку, возможно, это спасло бы Марио жизнь. Командир «парамилитарес» наверняка передал бы его властям. Но, если бы его не казнили после суда, сидеть в тюрьме пришлось бы всю оставшуюся жизнь. Да и кто гарантировал бы отсутствие пыток на допросах? Так что Санчес молчал.

А Карлос словно чувствовал, что фарковец скрывает нечто серьезное, становился напористее, бил сильнее, раны наносил глубже, оставил ночевать в железном ящике. После этого Марио провалялся целый день в хижине, оставаясь в блаженном беспамятстве.

Карлос позвал к нему доктора. Тот, брезгливо морщась, осмотрел безжизненное тело и заключил:

— Продолжишь в том же духе, в следующий раз придется звать не меня, а священника. Лучше прикончи сразу. Зачем тебе этот проклятый партизан?

— Я знаю, что у него плантация коки. Он сманивает наших клиентов. Кроме того, эта падаль убила Руиса и Мигеля, «пошинковал» не хуже того, как мы учим наших ребят расправляться с крестьянами, поддерживающими ФАРК. Кстати, я устрою для этого парня показательные учения. Мы захватили несколько партизан, да и крестьян. Поймали тут пятерых. Приведи его в чувство.

— Капельницу надо, у него обезвоживание, – доктор ущипнул Санчеса за руку, кожа от щипка так и осталась зажатой в складку, даже когда он ее отпустил. – Лекарства на него переводить.. Все равно ведь убьешь.

— Убью, – согласился Карлос с удовольствием.

К вечеру Марио стало чуть лучше и от этого было обиднее, поскольку сильнее нахлынуло отчаяние, с которым он до этого боролся отчасти с помощью своей бессознательности.

Его подняли пинками на рассвете. Уже было светло, но солнце еще не выглянуло из-за деревьев, окружавших вырубленную в джунглях площадку лагеря «парамилитарес». С десяток домиков-хижин теснились в тени деревьев по периметру этой площадки, в центре стоял ненавистный металлический ящик.

Но Санчеса повели не к нему, а куда-то по тропинке. Его вытолкнули на еще одну площадку. Он уж было решил, что ведут расстреливать, но разум возобладал. Его не стали бы приводить в чувство, да и застрелить могли там, в хижине.

В центре в землю были вбиты столы, длинные и покрытые чем-то черным, шевелящимся. Зловоние поднималось словно бы от земли или от этих столов. У Марио нос был забит сгустками крови от побоев, но запах он ощутил и догадался, что это место не для пикников, а бойня. Только не для скота.

Когда один из его конвойных шагнул к столу, поднялся в воздух рой недовольных мух, обнажив буро-черную поверхность стола.

Санчес догадался, что здесь обучали новобранцев «парамилитарес» «шинковать» крестьян и партизан. Они именно так называли процесс расчленения и потрошения живых жертв.

Марио довелось видеть обезумевшую женщину, которой удалось сбежать, а ее мужа и отца порезали на куски. Того, что она порассказала, хватило, чтобы понять весь масштаб затеянного руководством «эскадрона смерти» – приходить в деревни, где бывают партизаны, и «шинковать» крестьян, совершая это как акт устрашения. Прошло немного времени, и чудом спасшаяся женщина совсем сошла с ума, бродила обнаженная по деревне и, усевшись на площади на землю, тихонько выла и рвала на себе волосы. Марио дал денег, чтобы деревенские наняли ей сиделку и покупали лекарства. Он чувствовал свою вину, ведь в эту деревню за продуктами ходили его ребята.

Теперь он стоял около похожей или той же самой площадки, обнаженный, грязный, израненный в ожидании мучительного зрелища. Его бесило, что он, голый, но не из-за стеснительности, а потому что безоружный.

Марио прикидывал, как выхватить автомат у конвойного, когда привели трех мужчин и двух женщин в нижнем белье. Они умоляли отпустить их. Затем пришли новички «парамилитарес». Они тряслись, как и жертвы, но отказ мог превратить в жертвы их самих. Появились инструкторы, «эти натасканные псы», как подумал Санчес. Они командовали новичками:

— Ты встанешь тут, он – вот там, будете обеспечивать безопасность того, кто работает. Когда захватите деревню и будете кого-нибудь расчленять, необходимо обеспечить безопасность.

Они называли это «работой». Последовали команды: «Отрубить руку, отрубить голову, разделать живьем на части».

Санчесу хотелось зажать уши, так кричали женщины. Дальше началась кровавая вакханалия. «Новички», опьяневшие от крови и ужаса, вскрывали людей от груди до живота и доставали внутренности, отрубали части тела мачете, а кишки доставали прямо руками. В них таким образом воспитывали смелость.