Отдай свою страну

— Откуда такие познания? – изумился Тони.

— Я приехал в Африку примерно в то время, когда перебили иньензи^{. Заинтересовался..}

Тони вздрогнул. Так тутси называли хуту и, конечно, в негативном свете. Его посетила странная мысль – не мог ли Санчес участвовать в руандийских событиях на стороне хуту? Но тут же отмахнулся от этого подозрения.

Марио скривился.

— Разбередил ты меня, парень, а виски больше нет.

— Тебе бы надо быть в форме, – напомнил Тони.

— Да уж, – колумбиец поставил стакан рядом с топчаном на пол и лег, отвернувшись к стене.

Его словно черным бумажным колпаком накрыло, почти таким, какой ему однажды смастерила няня еще в начальной школе для детского карнавала. Он вдохновенно изображал звездочета – то и дело глядел в бумажный телескоп. Через эту пустотелую картонную трубу Марио и вправду видел тогда звезды. Теперь, если бы взглянул, увидел бы черноту, холодную, зная, что в темноте ничего не таится, бояться ее не стоит, но отчего-то от взгляда на нее возникает беспокойство и ощущение беспомощности.

Воображаемый колпак, под которым Санчес сейчас оказался, был большой, укрывал его всего, на нем не было звезд из фольги. Он слышал, как Тони ходит по комнате, смотрит телевизор, готовится ко сну, жужжит электробритвой, за окном шумят рабочие, гогочут, поют какие-то местные скабрезные песенки..

Марио различал другой хохот, доносившийся через толстые раскаленные металлические стенки его узилища, последнего земного приюта, как он тогда решил для себя..

Жара в железном ящике, стоящем на солнце, была такая, что его знобило и рвало прямо под ноги. Он стоял на коленях, опасаясь прикоснуться боком или плечом к огнедышащим стенкам. Организм надрывно пытался справиться с перегревом, но солнце побеждало, и Санчес терял сознание, скрючившись на полу железного ящика для пыток. Обжигал то плечо, то шею, то спину.

Иногда приходил в себя от боли, причиняемой ожогами, но чаще его вытаскивали, обливали теплой водой из сточной канавы и обнаженного тащили в низкий домик в тени деревьев.

Карлос допрашивал его с мачете в руке. Он ковырял им, как зубочисткой, в ранах Марио.

— Ну что, Мачете, – веселился он, – ты должен быть нечувствителен к мачете! Ха!

Кроме прозвища, он ничего о нем не знал, но не торопился выведывать. Подносил к лицу Санчеса два крупных, крепко сжатых волосатых кулака и говорил мечтательно:

— У меня в руках вечность и.. Мачете собственной персоной. Ха!

Веселье плескалось в нем словно расплавленное золото, выпрыскивая оскал с вставным золотым зубом в верхней челюсти. Санчес видел все гипертрофированным, в том числе и чересчур большие, упругие даже на вид, губы Карлоса – казалось, тронь их и польется то самое жидкое золото, которым в воспаленном воображении Марио был наполнен командир одного из «эскадронов смерти»^.

Марио страдал физически, но даже больше мозг сверлил вопрос о том, кто его предал. Болезненнее всего было подозрение на Луиса. Куда он делся, почему их не схватили вместе? И тут же в голове вспыхивало: «Пресвятая Дева Мария, если он все-таки не виновен, лишь бы его не схватили, лишь бы его не постигла такая же участь». И мгновенно безумная мысль: «А может, Мартинес уже спешит на помощь?»

И все это гасло в чудовищной боли, когда Карлос напоминал о себе и о мачете в его руках.

— Как тебя зовут? – повторял он методично, не слишком настойчиво, понимая, что рано или поздно узнает все.

А у Санчеса крутилось в голове: «Как же он звался, чудак, давший мне этого пса? – Никто. По прозванью Никак». Хотел было так и ответить, но в глаза Карлоса, больших, чуть навыкате, со светло-кофейными белками и с красными прожилками, он прочел, что бравада вызовет новую боль, такую всеобъемлющую и жгучую, как стенки железного ящика, в который Санчеса помещали в самые жаркие полуденные часы. Ему не давали умереть, чтобы длить и длить мучения..

Он подозревал Луиса потому, что именно Мартинес предложил эту увеселительную вылазку в Боготу. Луис считал, что после гибели Лурдес другу надо развеяться. И хотя оставался риск быть узнанными и схваченными, они все же поехали. Взяли билеты на корриду, где когда-то познакомились.

Резкий запах бычьей мочи, пота, крови, мокрого песка после быстротечного дождя, крики почти пятнадцатитысячной толпы на арене Санта Мария – все это делало Санчеса тем беспечным молодым человеком, каким он был вроде бы совсем недавно.

Но эйфория прошла быстро. Марио мрачнел на глазах, осознавая, кем является на самом деле – командир одного из отрядов ФАРК, находящийся (правда, под прозвищем Мачете, а не своим настоящим именем) в розыске за множество жестоких убийств чиновников и полицейских, антиправительственную деятельность. Кроме того, за ним с не меньшим азартом охотились боевики «парамилитарес», особенно после того, как он самолично прикончил двоих из верхушки наркокартеля, забрал у них большие деньги и организовал собственную небольшую плантацию коки. О ней догадывались, но, тщательно скрытую в джунглях, найти ее не могли. К их «праведному» гневу на партизан, примешивалось шкурное желание избавиться от конкурентов. Знали, что командир – Мачете, знали, как он выглядит, искали в близлежащих деревнях, городках, но тщетно.

«Парамилитарес» тоже находились вне закона, но они обладали двумя неоспоримыми для государственных чиновников преимуществами – деньгами и жаждой убивать ненавистных власти партизан..

— Санчес, пойдем, выпьем. Посидим в ресторанчике, как в старые добрые времена, – вывел Луис друга из задумчивости. – Не в забегаловке, а в хорошем.

— Все изменилось, Луис, – грустно сказал Марио.

— Конечно, – охотно согласился Мартинес, хлопнув себя по карману. – Теперь мы при деньгах. – Он понизил голос: – Кока растет, а на ней вызревают «зеленые» с портретом Франклина. Кутнем?

Санчес махнул рукой.

— Веди.

— Есть тут один.. – засуетился Луис. – Я когда бываю в Боготе, люблю сюда заходить. Для меня все самое-самое подают. Я предупредил, что приду с лучшим другом..

Оказавшись в плену, привезенный сюда на дне грузовика, с запястьями, привязанными к щиколоткам, Санчес вспомнил эти слова Мартинеса, пока еще был в состоянии размышлять.

«Официант», – думал Марио, стараясь замереть в железном ящике, не касаясь стен. Но в ранах шевелились расплодившиеся личинки. Хоть он и слышал, что они в определенной мере полезны, их использовали во время давних войн, когда еще не изобрели антибиотики, личинки пожирали отмирающие ткани и гной, позволяя избежать заражения крови на какое-то время, все равно сама мысль, что тебя заживо жрут.. Пока отмирающие ткани, а потом примутся и за плоть.

Однако он упорно твердил: «Официант», – пытаясь продолжить развивать догадку, но она словно бы упиралась в стены его тюрьмы, где он едва помещался со своим ростом.

Марио терял сознание, но когда приходил в себя от шлепка воды в лицо, снова вяло вспоминал: «Официант». Чуть прояснившийся мозг позволял додумать: «Противный, суетливый. Он слишком старался угодить». Будучи сыном богатого, известного отца, Марио бывал в разных изысканных заведениях столицы, но даже там, зная, кто его отец, официанты так не лебезили.

Прояснение наступало ненадолго, на сто двадцать три шага до домика, где ждал Карлос с мачете. Эти шаги превращались в вечность, потому что Санчес едва переставлял ноги, а мозг был занят, казалось бы, не нужным сейчас вычислением того, кто подставил. Но жажда мести – единственное, что поддерживало. Он решил для себя, кто бы ни был «крысой» – задушит голыми руками. Но сперва надо выжить и выбраться из удушающей хватки Карлоса. Он его и в самом деле душил, смотрел в глаза и спрашивал: