Страница 2 из 68
— Ты готов, чувак? — спрашивает Ром, подходя сзади и хлопая меня по плечу.
Вот и все. Моя тупая голова кружится от виски, я теряю ориентацию и падаю.
— Черт, братан, — Ноа хватает меня за руку, прежде чем я упаду на землю, а Ром встает передо мной, чтобы заслонить обзор.
Как будто команда и так не знает, что я вдрызг пьян.
— Я и не знал, что мы уже вовсю веселимся, — говорит Ром с ехидной ухмылкой. — А когда ты начал пить?
— Вчера.
Ноа удивленно поднимает бровь, глядя на Элоиз, но она лишь качает головой, скрываясь за прядями светло-каштановых волос, и отказывается даже смотреть на меня.
Группа хорошо знакома с тем, во что превратились мои предконцертные ритуалы. То, что начиналось как праздничный шот с командой перед концертом, после Сакраменто переросло в нечто гораздо большее.
К тому моменту, когда я наконец осознал, что произошло во время того тура, Эдриан заставлял нас сниматься по всему миру, переезжая с одного концерта на другой, чтобы отвлечься. Или ради денег. Впрочем, это не имело значения. Большую часть времени я был совершенно не в себе.
Мировое турне было идеальным, невероятным, всем тем, чего я когда-либо хотел от своей карьеры. Но все это было чертовски размытым.
Мы с Ромом и Ноа отрывались так, будто заслуживали обожания, потому что именно так мы себя чувствовали. Наркотики, музыка, фанатки. Они нас любили.
Я не слышал ни от кого жалоб, пока мы летали вокруг земного шара, теряя счет дню, ночи, стране, веку. Мы все наслаждались постоянным потоком красивых женщин и дополняли это всем, чем только могли себя завести.
Вся группа была со мной полностью солидарна — за исключением Элоиз — и я это принял.
Лишь бы отвлечься от той огромной, как и сам Сакраменто, дыры в моей груди, которая кровоточит.
Лишь бы отвлечься от Мифа.
Проблема была не в мировом турне, а в том, что произошло, когда мы вернулись в Штаты. Ром успокоился, а Ноа отправился на реабилитацию, поэтому от меня тоже ожидали, что я возьмусь за ум.
Но какого хрена мне это нужно?
То, что они немного успокоились и перестали так сильно увлекаться вечеринками, вовсе не означает, что я что я сошел с ума.
Я работал над этим больше всех. Принес жертвы, чтобы им не пришлось. Я помог нам заключить контракт с звукозаписывающей компанией. Я вложил всю свою жизнь в нашу музыку. Я без колебаний продал свою душу дьяволу. Поэтому я, черт возьми, выжму из этого все до последней капли, независимо от того, у кого заканчивается терпение.
Пусть группа засунет свои жалобы себе в задницу. Хотелось бы посмотреть, как они избавятся от лица «Enemy Muse». Удачи им в продаже альбома без моей неряшливой рожи на нем.
Ром перекидывает гитару через плечо, а Ноа хватает барабанные палочки. Я смотрю на них и вижу, как все трое сверлят друг друга взглядами, думая, без сомнения, о том, что я раскачиваюсь на стуле. Хотя ничего они говорить не собираются.
«Не хотелось бы его напрягать».
Слова Эдриана.
Он думал, что я все еще снаружи докуриваю косяк, но я завернул за угол как раз вовремя, чтобы услышать, как он их отчитывает. Он предупреждал группу, что я обкуренный и что сегодня вечером они могут попасть в железнодорожную катастрофу, но все равно уговаривал их это сделать.
Я знаю, что Эдриану не все равно. Он один из моих лучших друзей и с группой с самого начала. Но даже если ему на нас наплевать, ему не наплевать на деньги. А деньги всегда побеждают.
«Не хотелось бы его напрягать».
Его слова проникают в мою душу. Если бы все мои проблемы были связаны со стрессом, последняя бутылка виски решила бы их.
К счастью, группа отпустила ситуацию и успокоилась.
Ром садится на стул справа от меня и ставит ногу на самую нижнюю перекладину. Он бесцельно перебирает струны гитары. Я знаю, что это не его стиль. Он предпочел бы метаться по сцене, валяться в луже пота и шуметь как можно громче.
Его не зря называют Королем риффов, и это его заслуга.
Все в Роме — громкое и бесцеремонное. От татуировок, покрывающих его от шеи до костяшек пальцев, до его болтливости, постоянно втягивающей его в неприятности.
Если кто-то думает, что я плохо лажу с людьми, то Ром в двадцать раз хуже и ему на это наплевать. В конце концов, он рок-звезда, дамы от этого в восторге.
Но в отличие от меня, не боящегося высказать свое мнение об этом «детском» спецвыпуске, который мы собираемся снять, Ром ничего не скажет. Пока деньги и сиськи продолжают поступать, он счастлив. И того, и другого хоть отбавляй.
Ром наблюдает за фанатами, пока они рассаживаются, занимая свои обычные места, и, как обычно, оглядывает публику и очаровывает дам улыбками еще до начала выступления. Без сомнения, он решает, кого из них он поручит охране найти после шоу, чтобы привести за кулисы и устроить ему минет.
Я закатываю глаза.
Ноа несколько раз постукивает по барабанам, чтобы выплеснуть эмоции. Сегодня вечером в такой обстановке у него не будет много возможностей продемонстрировать свое мастерство. Хотя женщинам и не нужно видеть его игру, чтобы потом с удовольствием предложить себя.
Он встает, с ухмылкой снимает рубашку, и я почти уверен, что слышу, как из зала доносятся возгласы удивления.
Выпендривается.
Не то чтобы мне было до этого дело. Но свой пресс я оставляю для хорошего настроения и выступления на большой сцене.
Первый ряд заполняется последним, всего в пятнадцати футах от нас. Мобильные телефоны уже начинают снимать каждое наше движение. Раньше я видел их глаза во время игры, а теперь перед лицами только камеры.
Кажется, меня тошнит.
Не из-за пива, виски или травки.
Это из-за этой сцены. Слишком близко. Сколько бы раз я ни стоял на краю сцены стадиона, позволяя своему поту литься на фанатов, только в небольшом помещении это ощущается так лично.
Слишком тихо.
Слышен каждый шорох.
Действие травки усиливается по мере того, как действие алкоголя начинает немного ослабевать, и в голове у меня все затуманено, пока я смотрю на их размытые лица и задние части чехлов для телефонов.
Все, кроме одного.
Все, кроме нее.
Она уселась почти прямо передо мной. Без сомнения, это лучшее место в зале. Интересно, не пришлось ли ей переспать с кем-нибудь из гастрольного менеджера, чтобы его получить?
Ее глаза опущены — точнее, закрыты. Как будто она уже слушает музыку, в то время как Ром и Ноа просто от скуки играют случайные мелодии. У нее длинные светлые волосы, развевающиеся на одном плече, кончики окрашены в ярко-розовый цвет жевательной резинки. И ее рот двигается — она поет? Как будто вытаскивает песню из этого хаоса звуков.
Она не лезет в сумочку и не достает телефон, как все остальные. Вместо этого она сидит с закрытыми глазами, погруженная в какую-то бездумную песню.
Странная, блядь, девчонка.
Ноа ударяет по тарелке, и я понимаю, что это наш сигнал, мы вот-вот начнем.
Я говорю себе, что сегодня вечером все будет хорошо, даже если внутри я разваливаюсь на части.
Я спою для них.
Для группы.
Для зрителей.
Для нее.
Элоиз наклоняется ко мне, на всякий случай прикрывая мой микрофон рукой.
— Ты в порядке? — спрашивает она. Один и тот же вопрос перед каждым выступлением в последнее время. Это действует мне на нервы, потому что я никогда не давал ей повода думать, что я не могу выдержать выступление. Я прихожу уставший, больной, пьяный. Неважно.
Я сделаю это для своих поклонников.
— Я справлюсь с этим, — я бросаю на Элоиз пренебрежительный взгляд через плечо. И, судя по тому, как она хмурится, она этого не одобряет. — В любом случае, не имеет значения, что я делаю, — я поправляю шапку и беру микрофон. — Они, блядь, меня любят.