Алиса

– А зачем я ему? – Алиса сглотнула сухой колючий комок в горле и заставила себя посмотреть на мать.

– Нет, не затем, о чем ты думаешь! Все будет официально. Как только после коррекции восстановишься, он попросит твоей руки. Конечно, мы с отцом давно ему уже дали свое согласие, так что это чисто символический жест. И, я надеюсь, у тебя хватит ума не портить момент. Пусть узнает о твоем говнистом характере только после свадьбы, – хохотнула Анна и тут же снова стала серьезной. – Хотя я вообще не представляю, почему этот умнейший человек выбрал именно на тебя. С его уровнем он мог бы выбрать любую девушку, и каждая с радостью побежала бы!

– Ну, и пусть бегут! – выкрикнула Алиса, – А я…

– Что – ты? – голос Анны неприятно взлетел. – Какие у тебя альтернативы? Может, я чего-то не знаю, и у тебя есть другая партия на примете?

– А зачем мне сразу замуж? Я могла бы получить образование, найти работу…

– Работу? Какую, позволь спросить? За прилавком стоять? Или ногти пилить? Или как Мария, может быть? – Анна обвела рукой гостиную, – Кстати, эта зараза, кажется, опять раскокала бокал из набора. Я с прошлой недели найти его не могу.

– Он в ванной у тебя стоит, – пробурчала Алиса. – Ты там вино пила.

– Да? Ну, ладно тогда. Но, в общем, ты меня поняла? Если хочешь пыль гонять по чужим домам – пожалуйста! Только знай, что этим ты сведешь в могилу меня и своего дорогого папочку. Если ты твердо намерена сделать это, то, ради бога, давай хотя бы в другом порядке! – нервно усмехнулась Анна. – Я не для того отпахала в замужестве двадцать с лишним лет, чтобы умереть первой. Раньше хотя бы пенсии были. – Анна покосилась на дочь перед историческим экскурсом, – Это деньги, которые платили тем, кто проработал до определенного возраста. Представляешь? Ничего не делаешь, а тебе бабки капают!

«Ты и так ничего не делаешь, а денежки получаешь», – мрачно подумала Алиса, но делиться с матерью этим наблюдением не стала.

– Вот и после семейной каторги, если повезет, предоставляется пенсия, – продолжила свою мысль Анна. – Называется вдовством. Кстати, об этом тоже не забывай. Ну, сколько твой Петр Васильевич проскрипит? Двадцать лет? Тридцать? А ты будешь еще молодая, у тебя жизнь только начнется!..

– А почему я смогу работать только маникюршей или уборщицей?

– Потому! Тебе не пять лет, чтобы ты не понимала, что у женщин давно уже нет никакой карьеры!

– А как же мама Влады?

– Мама Влады – это не женщина, – отмахнулась Анна, – Елена Григорьевна – это танк, это бронебойное орудие, это… Это что угодно, но не женщина. Положа руку на сердце, ты хочешь стать такой, как она? И потом не забывай, что она работает уже сорок лет. Сейчас ты не то, что в МинОбр не попадешь, ты даже вшивым завучем не устроишься.

Алиса пожала плечами:

– Но ты же работала до того, как вышла замуж за папу?

– Я, знаешь ли, и замуж пробовала выходить до встречи с твоим отцом! Только это было еще при царе Горохе… С тех пор все изменилось. Ты пойми, я пытаюсь сэкономить тебе добрый десяток лет, который я в свое время по малолетней дурости потратила на борьбу за все хорошее против всего плохого. И что толку? Я пахала как мужик, а зарплату получала как девочка: маленькую такую, декоративную, почти игрушечную. Доченька, поверь мне, я давно живу на свете. Нет ни одной – слышишь ты? – ни одной женщины, которая добилась бы чего-то сама. Они могут втирать это друг другу на своих чаепитиях. Могут даже верить в это, потому что тупость у нас в стране не является уголовно наказуемой, – Анна усмехнулась, – Как раз наоборот: шибко умным быть противозаконно. Но по факту все они – жены госслужащих и военных. Так что если Петру Васильевичу нравится тонкий носик и острые скулы, ты сделаешь себе и носик, и скулы – и все, что ему заблагорассудится. Потому что ты – соплячка, а он – зампредседателя одного из трех крупнейших банков с госучастием. У него дом на Ордынке. Дача в Италии. У него к пятидесяти свой самолет будет. А что будет у тебя? Нос картошкой и гонор? Самомнение до небес? Ты хочешь летать на личном самолете или на самомнении? И, в конце концов, тебе необязательно будет сидеть дома. Никто тебе не запретит заниматься какой-нибудь милой ерундой для души. Родишь Петру Васильичу наследника – и можешь баловаться живописью, бренчать на своем пианино или открыть галерею.

«Родишь»! Алиса не особенно задумывалась над этой стороной семейной жизни. При мысли о жестких черных волосах, вылезавших из расстегнутого воротника рубашки Петра Васильича, у нее заныло в животе. Алиса закрыла лицо руками. То самое лицо, которое она ни разу не видела по-настоящему. Лицо, которое будет перекроено в угоду вкусам ненавистного Петра Васильича. Ради сомнительного социального лифта. Лифта, который ведет не вверх, а вниз, в самую преисподнюю, где она должна будет стать женой старого – во всех смыслах этого слова – папиного друга и компаньона.

– Ты меня слушаешь или нет? Я пытаюсь донести до тебя, что хорошие родители изо всех сил стараются дать своим детям лучшее. Даже если им приходится для этого быть жесткими. А у тебя, смею надеяться, не самая плохая мать.

– Не самая.

– Что ты там бормочешь?

– Я говорю: ты – хорошая. Просто распрекрасная.

– Ерничай, сколько влезет! Но я буду бороться за лучшую судьбу для тебя, доченька. Даже против твоей воли.

***

В школе все было по-прежнему. Класс поредел еще сильнее: больше половины мест пустовало. Влада пропала после той безобразной ссоры, а София подчеркнуто вежливо здоровалась с Алисой, будто чужая. Педагоги понимали, что умами старшеклассниц сейчас владели совсем иные предметы, и не наседали на них с тригонометрией и сочинениями, что Алисе было на руку. Она сидела за партой, совершенно отключившись от происходящего на уроке, и думала, что ей делать.

Петр Васильевич действительно присутствовал в жизни их семьи все время, сколько Алиса себя помнила. Еще бы: главы крупнейшего госбанка и ведущего авиаконструкторского концерна эпизодически встречались без галстуков. По мере взросления Алисы, друг семьи стал появляться у них дома чаще, а мать повадилась к месту и не к месту трещать: «Петр Васильич то», «Петр Васильич се». Прежде Алиса даже не понимала, почему ее посвящают в эти взрослые разговоры. Не было такого, чтобы ей сказали: «Он выбрал тебя и хочет тебя себе» – пока она сама не спросила. Ее судьбу решили за нее, как будто она не человек вовсе, а какая-то вещь. И некому пожаловаться. Некуда бежать.

Дед! Ну, как она сразу не сообразила! Надо поехать к нему, он умный, что-нибудь придумает. Дед действительно был самым умным в их семье. В детстве Алиса недоумевала, почему мама с ним почти не общается. С годами стало очевидно, какая пропасть отделяла этого тонкого интеллектуала от его бывшей супруги, маминой матери. Даже странно, что эти двое когда-то были женаты, в результате чего появилась на свет Анна.

Дед уже старый. Такой старый, что Алиса начинала всерьез беспокоиться, если он долго не подходил к телефону. Она старалась хотя бы раз в пару месяцев приезжать, чтобы проведать деда и поделиться с ним тем, о чем с родителями не поговоришь. Жил он так далеко, что метро на пути к его дому выныривало из-под тяжести столичной земли и неслось по полям. В его квартире ничего не менялось: только мебель с давно сбившейся краской на уголках все больше ветшала, все больше трещинок появлялось в щербатой посуде, все больше аккуратно подклеенных уголков отставших обоев. Диван дед почти никогда не раскладывал, спал так, на день по-походному сворачивая постельное белье в изножье.

Алисе нравилось сидеть, поджав под себя ноги, на кухонном диванчике или смотреть с девятого этажа на ровный прямоугольник спортивной площадки во дворе. Она ни разу не видела, чтобы кто-нибудь играл на ней, но, закрыв глаза, представляла себе подпрыгивающих спортсменов и стук тугого мяча о фанерный щит над кольцом. Интересно, каково это играть в баскетбол? В школе подобные занятия не практиковали – берегли девичьи пальцы.