Сильвия и Бруно

— Люди, это верно и несомненно! Пара беспризорных людишек! Вы какому Псу принадлежите? Что вам здесь нужно?

— Мы не принадлежим никакому Псу, — начал было Бруно, тоже на языке собак. — Ведь люди никогда не принадлежат собакам! — прошептал он Сильвии.

Но Сильвия поспешила прервать его из боязни оскорбить чувства Мастифа.

— Любезный Мастиф, мы бы хотели немного поесть и устроиться на ночлег, если, конечно, в доме найдётся свободное местечко, — робко добавила она. Сильвия вполне прилично говорила по-собачьи, но я всё же считаю, что лучше мне и дальше передавать их разговоры на человеческом языке — специально для вас.

— Ах, в доме! — прорычал страж. — Вы что, ни разу в жизни не видели Дворца? Ступайте за мной! Его Величество сами решат, что с вами делать.

И дети последовали за Псом — сначала через вестибюль, затем длинным коридором, и наконец пришли в сияющий парадный зал, в котором тут и там стояли, разбившись на группки, собаки всех возможных размеров и пород. Две чистокровные Ищейки величественно восседали по обе стороны подушечки с возложенной на неё короной. Два или три Бульдога — я предположил в них королевских телохранителей — в мрачном молчании ожидали приказаний поодаль, да и вообще в зале раздавались всего лишь два голоса, и принадлежали они двум маленьким собачонкам, которые взобрались на канапе и живо что-то обсуждали, а скорее всего просто бранились.

— Все они лорды и леди, а также прочие придворные, — грубо заметил наш проводник, когда мы переступили порог этой залы.

Меня-то придворные не заметили вовсе, зато Сильвия и Бруно оказались мишенью множества вопросительных взглядов. По залу прошелестел шёпот, из которого я уловил только одно замечание — сделанное какой-то Таксой с лукавой мордочкой своему соседу: «Бау вау вай-а-а ху-бах у-у-бух, хах бах?» («А эта человечья самочка просто милашка, правда?»)

Выведя новоприбывших на самый центр зала, страж прошёл к двери, что виднелась в его дальнем конце и над которой висела надпись, исполненная опять-таки по-собачьи: «Королевская конура. Поскрести и провыть».

Но перед тем как поскрести и провыть, страж повернулся к детям и сказал:

— Давайте ваши имена.

— А мы не можем вам их дать, — воскликнул Бруно и потянул Сильвию назад, прочь из зала. — Они нам самим нужны. Пошли отсюда, Сильвия! Скорее!

— Чепуха! — решительно отстранила его Сильвия и сообщила стражу, как их зовут. Тогда страж основательно поскрёб дверь с надписью и издал такой вопль, что Бруно с головы до пят покрылся мурашками.

— Ву-у-ау вау! — отозвался из-за двери низкий голос. (По-собачьи это значило: «Выхожу!»)

— Сам король! — произнёс Мастиф благоговейным шёпотом. — Смиренно сложите ваши жизни к его лапам. — (По-нашему, значит, «к его ногам».)

Сильвия собралась было очень вежливо объяснить, что они не могут проделать такую церемонию, потому что их жизни нельзя складывать на пол вроде охапок сена, но тут дверь Королевской конуры отворилась, и оттуда высунул голову огромный Ньюфаундленд.

— Боу воу? — был его первый вопрос.

— Когда к тебе обращается Его Величество, — торопливо зашептал страж Бруно, — следует поставить уши торчком.

Бруно вопросительно взглянул на Сильвию.

— Я лучше не буду, — сказал он. — Это, наверно, больно.

— Ничуть не больно, — возмущенно отозвался страж. — Вот смотри! Это делается так! — И он поднял свои уши, словно два железнодорожных шлагбаума.

Сильвия принялась разъяснять, в чём тут загвоздка.

— Боюсь, мы так не сможем, — сказала она, понизив голос. — Мне очень жаль, но наши уши не имеют соответствующего… — она хотела сказать «механизма», но забыла, как это слово звучит на собачьем языке; в её голове крутилась лишь «паровая машина».

Страж передал объяснение Сильвии королю.

— Не могут поставить уши торчком без паровой машины! — изумился Его Величество. — Прелюбопытные же они создания! Я должен взглянуть на них поближе! — И король, выйдя из своей Конуры, величественной походкой подошёл к детям.

И тут настал черёд изумиться — если не сказать, ужаснуться — всему собачьему собранию, потому что Сильвия взяла и погладила Его Величество по голове, в то время как Бруно схватил его длинные свисающие уши и попытался соединить их концами прямо под королевской челюстью!

Страж завизжал что было мочи; прекрасная Борзая — по-видимому, одна из фрейлин — упала в обморок, а все остальные придворные в страхе подались назад, словно желали освободить побольше места для огромного Ньюфаундленда, который, по их ожиданиям, неминуемо бросится сейчас на дерзких чужаков и разорвёт их в клочья.

Вот только… он этого не сделал. Наоборот, Его Величество неожиданно улыбнулся — насколько собаки вообще могут улыбаться — и к тому же (все присутствующие Псы не поверили своим глазам) завилял хвостом!

— Йах! Вух йа-бух! — То есть: «Вот это да! Невиданно!»

Таков был единодушный возглас.

Его Величество строго посмотрел вокруг и издал лёгкое рычание, отчего мгновенно воцарилась тишина.

— Проводите моих друзей в пиршественный зал! — отдал он приказ, произнеся «моих друзей» с таким ударением, что несколько ближайших псов в умилении перевернулись на спины и в таком положении принялись лизать ноги Бруно.

Мигом составилась величественная процессия, церемонно двинувшаяся вперёд; я же осмелился проследовать вместе со всеми лишь до дверей пиршественной залы, таким устрашающим показался мне многоголосый лай, который оттуда доносился. Поэтому когда все собаки ушли, я примостился возле оставшегося в одиночестве короля, который, как мне показалось, сразу задремал. Я стал дожидаться возвращения детишек, чтобы пожелать им спокойной ночи. Только они появились вновь, сытые и весёлые, как Его Величество поднялся на ноги и потянулся.

— Время ложиться спать! — объявил он, сонно зевая. — Слуги проводят вас в вашу комнату, — добавил он, обращаясь к Сильвии и Бруно. — Принесите свечей! — И со всем монаршим достоинством он протянул детям лапу для поцелуя.

Но оказалось, что дети совершенно не сведущи в придворных манерах. Сильвия просто погладила пёсью лапу, а Бруно обхватил её обеими руками и прижал к себе. Увидевший это дворцовый церемониймейстер пришёл в ужас.

Всё это время собаки-прислужники в великолепных ливреях вбегали в зал, неся зажжённые свечи, но как только они ставили их на стол, другие прислужники тут же снова хватали их и убегали прочь, так что ни одна свеча не досталась мне, и это несмотря на то, что церемониймейстер всё подталкивал меня локтем и шептал: «Не могу же я оставить тебя на ночь здесь! Тебе же надо лечь в постель, сам пойми!»

Я сделал огромное усилие, и смог лишь выдавить из себя:

— Прекрасно понимаю, что я не в постели. Я в кресле.

— Ну хорошо, вздремни немного — тебе не повредит, — сказал церемониймейстер и оставил меня в покое. Я и так едва расслышал его слова, и неудивительно, ведь он перегнулся через борт корабля, находящегося в миле от причала, на котором я стоял. Вскоре корабль исчез за горизонтом, а я с удовольствием развалился в своём кресле.

Следующее, что я помню, так это утро; завтрак на столе уже съеден, и Сильвия помогает Бруно выбраться из высоченного кресла, попутно отвечая Спаниелю, который взирал на них с доброжелательной улыбкой:

— Большое спасибо, нам было очень вкусно. Правда, Бруно?

— Да, только попадалось слишком много костей, — ответил Бруно, но тут Сильвия сделала страшные глаза и приложила палец к губам, ибо в этот момент к ним подошёл напыщенный придворный Дог, который объявил, что ему предстоит, во-первых, проводить детей к королю для прощания, и во-вторых, сопровождать до их самых границ Доглэнда. Огромный Ньюфаундленд принял детей как нельзя более любезно, но вместо того, чтобы сказать им «До свидания», он трёхкратным рыком заставил перепуганного Дога отскочить подальше, давая тем самым понять, что собирается сопровождать детей до пределов своей страны самолично.

— Но, Ваше Величество, это неслыханно! — воскликнул Дог, совершенно обалдевший от такой отставки, ведь по этому случаю он уже облачился в свой самый красивый мундир, пошитый из одних кошачьих шкурок.