Парень лучшей подруги

Лера… Мы больше никогда не разговаривали. Она уехала в Москву через месяц после того ужина. Говорят, вышла замуж. Иногда лайкает мои фото — выборочно. Я тоже ставлю сердечки под её постами. Дружба, которая длилась годами, закончилась на неприятной ноте. Но сейчас это уже в прошлом. Все пошли своими путями и нашли свое счастье.

С мамой мы помирились. Не сразу. Первые полгода она звонила каждый день и мы говорили. Старались не затрагивать болезненные для нас обеих темы, это помогало восстанавливать наше общение. Нам удалось сблизиться снова. Сделать вид, что прошлого не существует. Есть только будущее.

С родителями Жени мы тоже не потерялись. Наталья Александровна присылает мне открытки на день рождения. Аркадий Сергеевич однажды, через год после всего, позвонил мне и сказал: «Ты была для него светом. Спасибо, что не ушла, когда было совсем трудно». Я тогда разрыдалась в трубку, как маленькая.

Как это было давно…

Я наклоняюсь, поднимаю с песка ракушку. Маленькую, перламутровую. Кладу в карман куртки. У меня их дома целая коллекция. Каждый раз, когда прихожу на пляж, беру одну. Чтобы помнить. Каждую прогулку. Каждый новый день.

Верзила приносит в зубах палку. Больше него в два раза. Волочит, спотыкаясь на своих коротких лапках, ушами загребает песок.

— Малыш, давай мне, — говорю я, пытаясь забрать у него ношу.

Он не отдаёт. Приседает на передние лапы, хвостом виляет. Хочет играть.

— Верзила, она же слишком большая для тебя.

Он носится кругом, а я стою и смеюсь. Ветер треплет короткие волосы, песчинки попадают в лицо.

Иногда мне кажется, что я всё ещё там. В больничной палате, где пикал монитор и время текло слишком медленно. Что эти три года — мираж, который я себе придумала сама, чтобы не сойти с ума. А на самом деле я всё ещё сижу у его кровати и жду, когда он откроет глаза.

Подзываю Верзилу и беру его на руки, чтобы посадить в машину.

Сажусь сама и еду домой.

Дорога до посёлка занимает двадцать минут. Сосновый лес по бокам, потом зеленое поле, потом знакомый поворот. Дом — тот самый, где мы были в первый раз. После всего я не смогла больше жить в городе. Хотелось тишины и уединения. Благодаря такому переезду, у меня прошли панические атаки и даже улучшился сон. Жизнь на природе, оказывается, лучше любого психолога.

Я паркуюсь у ворот, выпускаю Верзилу во двор. Он несётся к крыльцу, скребётся в дверь, будто ему кто-то сразу обязан открыть.

Захожу. Тишина. Скидываю кроссовки, куртку вешаю на крючок.

Верзила тут же бежит к своей миске, я насыпаю корм. Иду в ванную на втором этаже.

Ванная большая, с каменной душевой и окном под потолком, в которое видно кроны сосен.

Стягиваю свитер, джинсы, бросаю в корзину. Включаю воду. Жду, пока она станет горячей.

Захожу под струи. Терпеть не могу холодный душ — с того раза, в доме Леры. Холод ассоциируется у меня с чем-то плохим. Теперь только горячий, расслабляющий мышцы душ.

Вода стекает по лицу, я закрываю глаза. Пар быстро наполняет кабинку.

— Сегодня на море было особенно хорошо, — шепчу я. — Много чаек летало. Верзила набегался в свое удовольствие…

Странно ли разговаривать с собой? А кто меня осудит, если никого нет. Правильно.

Я открываю глаза. Выхожу из душа. Заворачиваюсь в полотенце — пушистое, белое.

Прохожу в спальню. Здесь темно, только фонарь в саду светит сквозь щель в шторах. Включаю ночник на тумбочке. Кровать большая. Пустая.

Сажусь на край, провожу рукой по простыне. С его стороны.

— Жень, — шепчу. — Я скучаю.

Ничего. Только тишина.

Вздыхаю, поднимаюсь, чтобы достать пижаму. Подхожу к шкафу и уже тянусь к полке, когда чувствую чьи-то руки.

Тёплые, сильные. Они обнимают меня сзади за талию. Прижимают к твердой груди.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом несется галопом.

— Ты что, без меня в душ ходила? — раздается сонный голос у моей макушки.

Я разворачиваюсь. Женя смотрит на меня и улыбается. Той самой улыбкой — наглой, тёплой, которая только для меня.

— Ты был дома все это время?

— Спал в мастерской. Устал за ночь. Очень долго провозился с заказом. Верзила меня разбудил, лапой в дверь постучал. — Он кивает на дверь. Пёс сидит на пороге, радостно виляет хвостом.

— Три года вместе, а я до сих пор никак не привыкну, что ты всегда появляешься бесшумно.

— Не привыкай. — Женя проводит большим пальцем по моей щеке. — Я люблю, когда ты вздрагиваешь, а потом понимаешь, что это я, и расплываешься в улыбке. Мило выглядишь.

— Я так поседею раньше тебя. Этого добиваешься?

— А я тебя меньше любить не стану.

— Нет уж, седой я не хочу быть раньше времени. Не пугай меня больше. Тем более, мне нельзя нервничать. Забыл?

Он наклоняется и целует меня. В висок. В щёку. В уголок губ.

— Кажется, что-то припоминаю.

— Кстати, Жень, а ты сказал своим родителям, что мы приедем на выходные? — спрашиваю я, когда он снова прижимается к моим губам.

— Серьёзно? Ты об этом сейчас думаешь? — его рот касается моего, и меня словно миллион мурашек пронзает. Спина выгибается ему навстречу — естественный рефлекс. Я прикусываю нижнюю губу, когда он прижимает меня к себе сильнее.

— Что ты делаешь? — шепчу я, а он улыбается, глядя сверху вниз.

— Ничего, — бормочет он мне в шею, в то самое место, которое любит целовать.

— Жень, — ворчу я. — Я только из душа.

— Значит, надо идти обратно.

Мы идём в ванную. Вместе. Он несёт меня на руках, я обвиваю ногами его торс. Включает воду, ставит меня на ноги. Стягивает через голову свою футболку — под ней всё то же, что три года назад. Мышцы, шрамы, татуировка — змея, обвивающая пион. Цветок, который он переделал после операции. Сказал: «Старая жизнь кончилась. Пусть на рисунке тоже будет по-новому».

Он снимает штаны, остаётся в чёрных боксерах. Смотрит на меня — мокрую, в одном полотенце.

— Можно? — спрашивает, касаясь моего плеча.

— Только тебе.

Он распускает полотенце, бросает на пол. Я стою перед ним голая, под струями воды. Короткие волосы прилипают к вискам и лбу. А он смотрит — медленно, с головы до ног, задерживаясь на шраме на моём левом колене и на родинке под правой грудью. С этого взгляда все и начиналось. Мне достаточно было лишь его, чтобы уже еле стоять на ногах и здраво мыслить.

— Ты так красива.

— Ты каждый раз будешь мне напоминать об этом?

— Буду. Вдруг забудешь когда-нибудь.

Женя шагает ко мне, наклоняется, целует. Мягко, неторопливо. Я запускаю пальцы в его влажные волосы — чувствую под ними край шрама, глажу привычно. Он когда-то не давал даже трогать, отворачивался. Теперь сам прижимает мою ладонь, если я убираю.

— Садись, — просит он, усаживаясь на каменную скамью и притягивая меня к себе на колени.

Его руки на моей талии. Мои — у него на груди, там, где бьётся сердце. Которое почти остановилось несколько лет назад. Которое врачи запустили заново.

— Кстати, а где мой обещанный ужин? — вспомнила я, когда он наклонился к моим губам. — Ты вчера обещал.

— Опять отвлекаешься?

Я сглотнула, глядя, как двигаются его мышцы, какое у него рельефное тело и татуировки на груди и ребрах.

— Больше не буду. Обещаю.

Его голодный взгляд скользнул по мне, заставляя покраснеть. Женя помог мне слезть и шагнул в душевую кабину из камня. Я вошла следом, он включил горячую воду, и я взвизгнула, когда она коснулась кожи. Он рассмеялся, приближаясь ко мне. Протянул мне бутылку темно-синего шампуня.

— Я буду пахнуть как парень, — простонала я, заставив его рассмеяться.