Страница 74 из 76
В зале раздался смешок.
— Да-да, — продолжал князь, с усмешкой глядя на бледную Анастасию. — Желаю вам… крепкого брака и много здоровых детишек. И, конечно, понимания друг друга с полуслова!
Виталий почувствовал, как у него закипает кровь от унижения. Анастасия стояла с каменным лицом, даже не пытаясь скрыть отвращение.
Поклонившись князю, пара поспешила выйти из зала под нескрываемый гул голосов…
* * *
Карета тронулась.
Как только молодожены остались вдвоем, Анастасия вскочила с места и начала яростно бить Виталия по голове своим букетом. Острые шипы роз тут же разодрали ему щеку, по коже побежала тонкая струйка крови.
— Ненавижу тебя! Ненавижу! — кричала она, продолжая наносить удар за ударом. — Как ты мог сотворить со мной такое, остолоп???
Виталий взвыл и резко оттолкнул её. Девица отлетела назад, тяжело шмякнувшись на противоположное сидение.
— Прекрати, дура! — заорал он. — Былого не вернуть! Теперь ты — моя жена, поняла? Научишься слушаться супруга, или я сделаю твою жизнь невыносимой!
— Куда уже больше?! — вскинулась Анастасия, сверкая бешенством в глазах. — Ты глупый петух! Как ты мог меня похитить?!
— Это не я! — рявкнул Виталий, ударив кулаком по стенке кареты. — Да ты мне сто лет не нужна! Нас обманули! Нас подставили, ясно?!
— Это потому что ты — идиот! — выкрикнула она. — Неужели нельзя было проверить, кого тащишь под венец?!
— Сама идиотка! — не остался в долгу Виталий. — Небось сама и разболтала о наших планах! Откуда могла быть утечка информации?!
— Это всё твоя толстуха устроила! — выдохнула Анастасия, и ярость на её лице вдруг сменилась отчаянием, и она разрыдалась. — Это она загубила мою жизнь…
Виталий скривился. Его начинало мутить от усталости, унижения и бессильной злобы.
— Кучер! — заорал он. — Скорее домой, чтоб тебя!
Откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, чувствуя, как начинается дикая мигрень.
Боже… и эту истеричку теперь придётся представлять родственникам…
Ненавижу. Ненавижу!
Но самым горьким было осознание, что Алексей все-таки жестоко обставил его…
* * *
Солнечный свет струился сквозь листву, золотыми пятнами ложась на дорожки парка. Мы с Алексеем неторопливо гуляли, держась за руки, и как будто весь мир сузился до этих аллей, до шелеста листвы и мягкого шума наших шагов.
Нам кланялись — кто с уважением, кто с лёгкой завистью, а кто-то с искренней улыбкой. Алексей кивал в ответ с привычной аристократической сдержанностью, но пальцы его крепко сжимали мои. И каждый раз, когда он представлял меня:
— Позвольте представить — моя дорогая супруга…
…я буквально расцветала. Глупо, конечно, но я не могла не улыбаться. Улыбка расплывалась сама собой, потому что я была счастлива до дрожи в пальцах.
Мы миновали мраморную беседку, спустились по каменным ступеням к реке. Под старой ивой, чьи тонкие ветви свисали, как зеленые шелковые ленты, лежало поваленное дерево. Мы присели на него, прижавшись плечом к плечу.
Алексей обнял меня за плечи, привлёк к себе ближе и наклонился к моему уху.
— Ты так красива, что мне хочется остановить время… — прошептал он. — Просто сидеть вот так и слушать, как ты дышишь…
Я прижалась щекой к его шее. Он пах солнцем, речной прохладой и чем-то родным, вызывающим щемящую нежность.
И вдруг он отстранился на чуть-чуть, взглянул в глаза и тихо, почти на выдохе, спросил:
— Расскажи… как называется твой мир?
Я замерла.
Хоть я и не скрывала уже, что «иная», он никогда не задавал вопросов напрямую. А теперь — вот. Так просто, без страха и недоверия, с детским любопытством в голосе.
По привычке захотелось съехать с ответа, выдать что-то обтекаемое, но…
— Земля, — сказала я робко. — Мир, где люди научились летать на огромных машинах, ездить без лошадей и видеть весь мир через специальные устройства. Но там нет магии. Ни капли…
Алексей слушал, не перебивая. Его взгляд стал каким-то особенно внимательным, словно он не просто слушал, а впитывал каждое слово.
— Звучит… как легенда, — прошептал он. — Как сон наяву.
Он взял мою руку, прижал её к губам и вдруг добавил:
— Спой мне. Я хочу услышать, как звучит твой мир… через твой голос.
Я кивнула. Глубоко вдохнула. Подумала. И выбрала песню — не громкую, не печальную, а простую и светлую, ту, что всегда напоминала мне о доме. О Земле.
Начала петь.
Мой голос вначале подрагивал, но постепенно стал крепче, мягче, разлившись вокруг кристально чистой, звонкой рекой…
Алексей закрыл глаза. Слушал, не шевелясь, как будто боялся спугнуть что-то святое.
Когда я закончила, он долго молчал. Потом открыл глаза — и я увидела в них слёзы.
— Твой ангельский голос… это действительно чудо, — сказал он тихо, как молитву. — Ты будешь петь, любимая! Я обещаю тебе. Весь мир услышит тебя. Услышит твоё иномирное послание.
В тот миг я почувствовала, что люблю его ещё сильнее, до боли, до одури, до дрожи в руках. Потянулась к нему, наши губы встретились в поцелуе — нежном и долгом, как дыхание весны.
— Да… я буду петь. Обещаю, Алёшенька… — прошептала как клятву. — Впереди для этого вся жизнь…
* * *
Двое неспешно гуляли по саду. Летний вечер был удивительно тихим, воздух пах пыльцой и свежескошенной травой. Князь Яромир шел рядом с Серафимой, изредка поглядывая на неё и любуюсь изменившимся обликом.
— Чем ты нынче занята, племянница? — спросил он, нарочито лёгким тоном.
— Да так… — пожала она плечами. — Начала изучать законы. Стало интересно.
Яромир тяжело выдохнул.
— Но ты печальна, моя дорогая, — сказал он после короткой паузы.
Он остановился, развернулся к ней лицом. На мгновение поколебался, потом заговорил:
— Может… ты позволишь мне устроить твой брак?
Серафима вскинула на него взгляд. В этом взгляде была сталь. Яромир невольно восхитился. Княжеская порода! Упертая, гордая… родня, как ни крути. Но уже в следующую секунду обречённо выдохнул и пробормотал:
— Ладно. Я не настаиваю…
Он всё понимал. Всё знал.
Серафима всё ещё до боли, отчаянно любила своего конюха.
Он так надеялся, что это наваждение пройдёт. Что время расставит всё по местам. Что её упрямое сердце наконец остынет. Но Серафима оказалась упрямой, как баран.
Прошло уже два года с тех пор, как он узнал об этой связи. И целых два года Серафима жила с этой своей печалью. Ударилась в учёбу, похудела, и в итоге стала едва ли не первой красавицей при дворе — сочная, притягательная, уже не полная, но всё ещё мягкая и живая. От её красоты молодые аристократы глаз не могли оторвать. Но замуж она идти отказывалась. Упрямо, хмуро, без лишних слов.
А эта боль в её глазах… эта глубокая тоска заставляла Яромира испытывать мучительное чувство вины. Он не хотел, но чувствовал себя виноватым.
Наконец, не выдержав, он сказал:
— Серафима, посмотри на меня.
Она подняла глаза. В её взгляде была тоска — глубокая, как море.