Страница 8 из 55
Ему было двенадцать. Мне — девять. Когда-то три года разницы не значили ничего. Теперь они значили всё.
Я не понимала. Совсем. Если бы он просто злился — я бы знала, что делать. Если бы он кричал — я бы кричала в ответ. Но он не злился. Он просто... погас. Как будто внутри него выключили свет, и остался только контур — тот же Нейт, но ненастоящий.
Раньше ему нравилось, когда я болтала без умолку. Теперь он морщился, как от головной боли. Раньше он сам меня искал: «Эй, Виви, пошли змея запускать». Теперь я была для него как шум из соседней комнаты — раздражающий, ненужный, от которого хочется закрыть дверь.
Я спрашивала себя: что изменилось? Я стала громче? Глупее? Надоедливее? Или это он стал другим — двенадцатилетним, с новыми друзьями и новыми привычками, с этим вечным телефоном в руке, с этими резкими движениями, как будто он всё время куда-то опаздывал?
Я не знала. И он не знал.
Однажды — это было в воскресенье, я запомнила — я поймала его взгляд. Мы случайно пересеклись в коридоре. Я выходила из ванной, он шёл к себе. Мы замерли. На секунду — всего на одну чёртову секунду, которая промелькнула и исчезла, — он посмотрел на меня как раньше. Как будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Прошёл мимо. И я услышала, как щёлкнул замок его двери.
Я помнила, как мы вместе запускали воздушного змея на холме за домом. Это было, наверное, год назад. Змей был красный, с длинным хвостом из старых маминых лоскутков. Мама сделала его для нас — сказала, что лучший змей получается из того, что уже не жалко отдать ветру. Мы запускали его до самого вечера. А потом он застрял в ветках старого дуба, и Нейт полез доставать. Порвал штаны, но змея спас. Мы сидели под дубом и смеялись, и он сказал:
— Ты, Виви, единственная, с кем не скучно.
Я запомнила эти слова. Запомнила, как он их сказал — небрежно, глядя в сторону, будто это ничего не значило. Но для меня значило.
Теперь он так не говорил.
Теперь, если я входила в комнату, где он сидел, он замолкал. Если я спрашивала что-то — отвечал коротко, односложно. Если я пыталась шутить — не реагировал. Однажды я спросила:
— Хочешь, пойдём запускать змея?
— У меня дела, — сказал он, не поднимая глаз от телефона.
— Какие дела?
— Разные.
— А завтра?
— Завтра тоже.
Я постояла ещё минуту и ушла. В горле стоял ком.
Я пыталась понять, что я сделала не так. Может, я слишком часто к нему лезла? Может, мои шутки были глупыми? Может, он устал от меня? Я не знала. И чем больше я думала, тем больше мне хотелось всё исправить. Но чем больше я пыталась исправить, тем хуже становилось.
Однажды я нарисовала ему открытку. С драконами — красным и синим. Потому что он когда-то сказал, что драконы — это круто. Я старалась полдня. Сначала нарисовала карандашом контур, потом раскрасила красками. Даже макнула пальцы в краску, чтобы сделать отпечатки — огонь из пасти. Отпечатки получились кривоватыми, но я решила, что так даже лучше. Как будто огонь живой.
Я подсунула открытку под его дверь.
Вечером нашла её в мусорном ведре. Она лежала сверху, разорванная пополам. Красный дракон — отдельно, синий — отдельно. Огонь из пасти превратился в два жёлтых пятна, которые больше не были вместе.
Я стояла и смотрела на неё. Внутри что-то сжалось. Не обида. Что-то другое. Как будто в груди затянули узел.
За ужином я спросила. Голос дрожал, но я старалась говорить спокойно:
— Зачем ты выбросил открытку?
Он не поднял глаз от тарелки. Просто пожал плечами.
— Я не просил.
— Но я же для тебя...
— А я не просил! — он сказал это громче. Не закричал, но так, что я дёрнулась.
— Натаниэль, — подала голос мама. Мягко, но с предупреждением.
— Что?! — он бросил вилку, и она звякнула о тарелку. — Что — Натаниэль?! Она опять! Опять лезет! Я просто хочу, чтобы меня не трогали! Это преступление?!
— Никто не говорит, что это преступление, — папа Крис отложил салфетку. Голос спокойный, но я видела, как напряглась его шея. — Мы говорим о другом. Она старалась. Она нарисовала тебе открытку. Можно было просто сказать «спасибо».
— За что?! За то, что она суёт мне под дверь свои рисунки, которые я не просил?!
— Я не совала! — я вскочила со стула. Глаза жгло. — Я просто оставила под дверью и ушла! Я даже не входила! А ты её разорвал! Ты её в мусор выбросил!
— Потому что это моя дверь, моя комната, моя жизнь! — он тоже встал. Он был выше меня на голову, и сейчас его лицо было чужим — жёстким, злым. — Ты не понимаешь?! Мне не нужны твои рисунки!
— Раньше были нужны! — я кричала, и голос срывался. — Раньше ты говорил, что драконы крутые! Раньше ты говорил, что со мной не скучно! Что случилось?! Что я сделала?!
— Ничего! — он тоже почти кричал. — Ты ничего не сделала! Ты просто есть! Постоянно! Везде!
— Сядьте оба, — голос папы Криса прозвучал как выстрел. Негромкий, но такой, что мы оба замерли.
Нейт сел. Я осталась стоять. Мама смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы. Когда я это увидела, мой крик застрял в горле.
— Я не знаю, что происходит, — сказал папа Крис. — Но разговор в таком тоне за этим столом не повторится. Никогда. — Он посмотрел на Нейта. — Ты меня понял?
Нейт молчал. Желваки на скулах ходили ходуном.
— Натаниэль.
— Понял.
— А теперь вы оба едите ужин. Молча. Завтра поговорим.
Я села. Ком в горле рос — горячий, колючий, он мешал дышать. В глазах жгло. Есть не могла. Просто водила вилкой по тарелке.Я смотрела в свою тарелку и видела, как картофельное пюре расплывается в жёлтое пятно. Слёзы. Вот-вот потекут. Я не хотела, чтобы они увидели. Не хотела, чтобы Нейт видел. Не хотела, чтобы мама видела.
— Винни... — начала мама.
Я бросила вилку, развернулась и выбежала.
— Эви! — крикнула мама.
Я не остановилась. Пробежала через гостиную, по лестнице, до своей комнаты. Захлопнула дверь так, что зазвенела ручка. Упала на кровать и зарылась лицом в подушку.
Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота. А потом — горячая волна, которая накрыла целиком.
Через минуту я услышала шаги. Тяжёлые. Это был папа Крис. Он постучал.
— Эви?.. — не «Винни», а «Эви». Так он называл меня, когда что-то случалось. — Можно?
— Я не хочу.
— Хорошо. Я рядом. Если что.
И ушёл. Не давил. Никогда не давил.
А через полчаса я услышала, как хлопнула дверь кабинета. Голоса. Я прокралась к лестнице. Подслушивать было стыдно — я знала, — но я не могла остановиться. Если я не узнаю, что он говорит обо мне, я сойду с ума.
— Я не понимаю, что происходит, — голос папы Криса. Тяжёлый, спокойный. — Но ты сейчас сядешь и объяснишь. Внятно. Что случилось?
— Ничего не случилось, — голос Нейта, глухой, как из-под подушки.
— Натаниэль. Я видел твоё лицо. Ты не просто злился. Ты был в ярости. Из-за открытки. Рассказывай.
Пауза. Шаги. Скрип стула — Нейт сел.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я правда не знаю. Она... она всё время рядом. Понимаешь? Всё время. Раньше было нормально. Мы играли. Мы змея запускали. Было прикольно. А теперь я не могу.
— Чего не можешь?
— Не знаю! — голос сорвался почти на крик. — Просто не могу — и всё! Когда она смотрит на меня, когда спрашивает что-то, когда рисует — меня трясёт. Я хочу, чтобы она оставила меня в покое. Я не хочу, чтобы она ко мне лезла. Это что, преступление?
— Это не преступление, — спокойно сказал папа Крис. — Это возраст.
— Что?
— Ты растёшь. Меняешься. То, что раньше было интересно, теперь кажется глупым. То, что раньше радовало, теперь раздражает. Это нормально, сын. Через это все проходят.