Страница 7 из 55
Глава 2.
16 лет назад.
Блинчик подгорел.
Я сидела за кухонным столом и смотрела, как мама ловко переворачивает сковороду. Запах стоял тёплый, ванильный — мой любимый. Солнце било в окно и рисовало на полу жёлтые квадраты. Один квадрат падал прямо на мишку, который сидел на соседнем стуле и ждал свой кусочек.
— Винни, передай салфетки, — сказала мама, не оборачиваясь.
— Сейчас.
Я спрыгнула со стула — теперь я доставала до буфета без подставки и очень этим гордилась, — взяла две салфетки и положила рядом с маминой тарелкой. Она улыбнулась краем губ, не отрываясь от сковороды. Мама всегда улыбалась, когда готовила. Говорила, что еда, приготовленная без улыбки, получается пресной.
— Тебе помочь? — спросила я.
— Ты уже помогла. Садись.
Я забралась обратно на стул. Поджала под себя одну ногу — мама ругалась, когда я так делала, но сейчас она не видела. Мишка смотрел на меня своим единственным уцелевшим глазом-пуговицей. Второй болтался на ниточке уже полгода. Я всё собиралась попросить маму пришить, но забывала.
В кухню вошёл Кристофер. Он уже был одет — рубашка, пиджак, — но без галстука. Галстук он всегда надевал в самый последний момент, стоя перед зеркалом в прихожей, и всегда кричал оттуда: «Грейс, этот или синий?» И мама всегда отвечала: «Синий». И он всегда надевал синий.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — отозвалась мама.
— Доброе, — повторила я и потянулась к стакану с соком.
Кристофер обошёл стол и потянулся за кофейником. По пути положил мне на голову ладонь — просто так, на секунду, — и убрал. Я уже привыкла к этому жесту. Он делал его каждое утро, сколько я себя помнила в этом доме. Иногда мне казалось, что если однажды он забудет, день пойдёт наперекосяк.
Раньше Нейт тоже завтракал с нами. Это было давно, в первое время после свадьбы. Мы все четверо сидели за столом, Нейт строил рожи, чтобы меня рассмешить, мама делала вид, что сердится, папа Крис читал газету. Но теперь Нейт больше не приходил. Он вставал раньше всех, хватал что-то из холодильника и исчезал. Мама перестала его ждать. Я — нет.
Мама поставила передо мной тарелку с блинчиками. Три штуки, румяные, пышные. Она не полила их ничем — знала, что я люблю клубничный джем сама намазывать, и чем толще слой, тем лучше.
Кристофер сел напротив и налил себе кофе. Он всегда наливал кофе первым делом, даже раньше, чем начинал есть. Мама говорила, что без кофе он не просыпается, а папа Крис отвечал, что это неправда, просто с кофе он просыпается быстрее.
— Сегодня суббота, — сказал он, отпивая глоток. — Какие планы?
— Я хотела порисовать, — сказала я. — У меня новый альбом. С толстыми листами. На них можно красками.
— Красками — это серьёзно, — он кивнул. — А что будешь рисовать?
— Не знаю. Может, драконов. Может, дом.
— Нарисуй дракона в доме, — предложил он.
— Дракон в доме — это пожар.
— Тогда дракона во дворе.
— Дракон во дворе — это соседи испугаются.
— Логично, — он усмехнулся. — Тогда рисуй что хочешь. Ты художник.
Я улыбнулась. Мне нравилось, когда он говорил «ты художник». Это звучало как «ты волшебник» или «ты принцесса», только по-настоящему.
Я потянулась за джемом. Клубничным. Джем стоял около его локтя, и я не дотягивалась.
— Пап Крис, передай, пожалуйста.
Он замер. Рука с кофейником остановилась на полпути. Мама перестала переворачивать блинчик. В кухне стало тихо-тихо, только холодильник гудел.
Я сначала не поняла, что случилось. Потом поняла. «Пап Крис». Я сказала это впервые. Не «дядя Крис», не просто «Крис». Папа. Я сама не заметила, как это вылетело. Оно просто выскользнуло, как будто всегда было там, на кончике языка, и ждало своего часа.
Он посмотрел на меня. Потом на маму. Потом снова на меня. Его глаза были голубые-голубые, как у Нейта, но сейчас в них стояло что-то мокрое. Как будто он сейчас заплачет. Но он не заплакал. Взрослые редко плачут при детях.
— Конечно, — сказал он и подвинул джем.
Голос у него был обычный. Но руки чуть дрожали. Я заметила. И мама заметила.
Она ничего не сказала. Просто подошла к столу и положила ещё один блинчик мне на тарелку, хотя я этот ещё не доела. Блинчик лёг сверху, горячий, с масляным блеском. И когда она наклонялась, я увидела, что у неё дрожат губы.
— Ты чего, мам?
— Ничего, Винни. Просто рада.
Я не поняла, чему она рада. Я же просто попросила джем.
— Я пойду, — сказала мама и вышла из кухни. Слишком быстро. Как будто ей нужно было срочно что-то сделать в другой комнате.
Мы с Кристофером остались вдвоём. Он смотрел в свою чашку. Я ела блинчик.
— Пап Крис, а почему мама ушла?
— Она... — он запнулся. — Ей просто нужно было выйти.
— Она расстроилась?
— Нет. Наоборот.
— А почему тогда у неё губы дрожали?
— Иногда люди плачут, когда им очень хорошо. Это бывает.
Я задумалась. Плакать, когда хорошо, — это было странно. Я плакала, когда было плохо. Когда Нейт кричал. Когда падала с велосипеда. Когда мишке оторвали глаз. Но плакать от хорошего?
— Я не понимаю, — сказала я.
— Вырастешь — поймёшь.
Он допил кофе и встал. У двери обернулся.
— Спасибо, Эви.
— За что?
— За всё.
И вышел. А я сидела и думала: что значит «за всё»? Я же ничего не сделала. Просто попросила джем.
Вечером я спустилась за водой и услышала голоса на террасе. Дверь была приоткрыта. Они сидели вдвоём — Грейс и Кристофер. Я остановилась, прижалась спиной к стене и стала слушать.
— Она назвала меня папой, — сказал Кристофер. Голос у него был странный — не такой, как всегда.
— Я слышала, — мамин голос был мягким, но я чувствовала — она сейчас заплачет. Только не от грусти.
— Грейс, — он замолчал. Я слышала, как он втянул воздух. — Ты не понимаешь. Я два года ждал. Два года. Я думал — никогда. Она так долго смотрела на меня как на чужого. Я говорил себе: «Ничего, Крис, ты не ради себя. Ты ради Грейс. Главное — что она счастлива». И тут она за блинчиком... за блинчиком, Грейс! «Пап Крис, передай джем». У меня сердце остановилось.
— А у меня — когда ты замер, — сказала мама, и я услышала, как она всхлипнула и засмеялась одновременно. — Ты сидел с кофейником и не дышал. Я думала — сейчас уронишь.
— Чуть не уронил, — он коротко рассмеялся. — Руки до сих пор дрожат.
— Покажи.
Пауза.
— И правда дрожат, — сказала мама тихо. — Крис... Ты стал ей нужен. По-настоящему.
— Я боюсь, Грейс.
— Чего?
— Подвести. Сделать что-то не так. Потерять это. Я не родной ей. Я всегда это знал. Но сейчас... сейчас я чувствую, будто становлюсь.
— Ты уже стал, — мама замолчала. — Ты не просто «не родной». Ты — папа. Тот, кого она запомнит. Саймон дал ей жизнь. А ты даёшь ей детство. Это две разные вещи, но она теперь знает обе.
Они замолчали. Ветер шумел в яблоне.
— У неё теперь два папы, — сказала мама. — Один подарил ей мишку. Второй подарил ей блинчик.
— Подумаешь, блинчик, — глухо сказал Кристофер. Но голос его дрогнул.
— Нет, — сказала мама. — Это не блинчик. Это ты. Каждое утро. Всегда.
Я стояла в коридоре босиком и думала: «Два папы». Один — Саймон, которого я не помню. Только мишка и несколько фотографий, где он держит меня на руках, а я ещё даже ходить не умею. Второй — Кристофер, который каждое утро кладёт мне ладонь на голову и говорит «ты художник». Это странно — иметь двух пап. Но, наверное, не плохо. Наверное, это даже хорошо. Как два одеяла зимой.
Я тихо ушла наверх, так и не попив воды.
С Нейтом всё было хуже.
Если бы меня спросили, когда именно он изменился, я бы не смогла ответить. Это случилось не в один день. Это происходило медленно, незаметно, как смена времён года. Сначала он перестал смеяться над моими шутками. Потом перестал звать меня гулять. Потом начал закрывать дверь в свою комнату. Потом — смотреть сквозь меня, как будто я была не человеком, а пустым местом.