Страница 44 из 55
Я чувствовала, как его пальцы дрожат. Натаниэль — человек, который построил империю, который в одиночку боролся с рейдерами, который тайно спасал сирот, — дрожал, рассказывая мне о своих чувствах. И от этого всё внутри меня переворачивалось.
— А потом мы оказались в одном офисе. И каждый день я сидел напротив тебя и делал вид, что не хочу схватить тебя в охапку. Каждое совещание. Каждый раз, когда ты наклонялась над столом. Я спорил с тобой, чтобы не касаться. А когда касался — ненавидел себя.
— Алекс, — сказал он, и его голос стал жёстким. — Когда я увидел тебя с ним — ты смеялась, ты позволила ему проводить тебя до дома, — я чуть не разрушил всё. Я стоял в машине и смотрел, как он касается твоего плеча. Я представил, как он целует тебя. И я подумал: «Она может выбрать его. Нормального. Хорошего. Не того, кто заставлял её ждать семь лет». И эта мысль была невыносима. Я хотел выйти из машины и... Не знаю. Наверное, убил бы его. Просто за то, что он мог быть с тобой, а я — нет.
— А на террасе, когда ты сказала про Алекса — «даже если и встречаюсь», — ты сорвала все мои тормоза. А потом спросила: «Что я такого сделала?» И тогда я понял: ты и вправду не понимаешь. Ты всё это время не знала. Я поцеловал тебя, потому что слов не осталось. Потому что если бы не поцеловал — я бы умер прямо там.
— А потом ты сказала «пожалуйста», — его голос надломился. — И в твоих глазах стояли слёзы. И я отпустил. Разжал руки. Отошёл. Это было самое трудное, что я делал в жизни. Труднее, чем построить бизнес. Труднее, чем похоронить отца. Я отпустил тебя — и всю ночь сидел на террасе, глядя в темноту. Я думал: «Всё кончено. Я её потерял».
Меня накрыло.
Это не было отвращение. Это был ужас — глубокий, первобытный, сотрясающий всё тело. Ужас от того, как сильно я ошибалась. От того, как жестоко я с ним обходилась. От того, что он двадцать лет любил меня — а я ненавидела его в ответ. Каждое слово, каждое обвинение, каждый злой взгляд, который я бросала на него, — он всё это время чувствовал. Всё это время молчал. Всё это время ждал.
Я вспомнила, как кричала ему на похоронах. Как сказала: «Ты не представляешь, через что мы прошли». Как обвинила его в предательстве — а он защищал компанию отца. Как ненавидела его за холодность — а он спасал сирот. Как я верила Марлоу — а не ему. Как я общалась с Алексом, зная, что он видит, и делала это на зло.
Мне стало физически плохо. Грудь сдавило так, что я не могла вдохнуть. Глаза горели. Я чувствовала, как внутри что-то рушится — вся моя картина мира, которую я строила годами. Враг. Предатель. Холодный. Чужой. Всё неправда. Всё было ложью, которую я сама себе придумала, чтобы не сойти с ума от любви.
— Прекрати, — прошептала я.
— Нет, — он покачал головой. — Никогда больше. Я двадцать лет молчал. Я больше никогда не буду молчать. Теперь ты знаешь всё. И я всегда буду говорить тебе, что чувствую. Даже если ты не хочешь слышать. Даже если ты...
— Пожалуйста, хватит...
— ...меня ненавидишь.
— Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!
Мой крик разрезал тишину. Я сама не ожидала. Слова вырвались — громкие, рваные, отчаянные. Казалось, их услышал весь офис. Весь Сантеро. Весь мир.
Он замер. Его глаза — голубые, родные, те самые, что смотрели на меня с той первой встречи на террасе, — смотрели на меня. Я видела в них всё: надежду, страх, неверие. Двадцать лет одиночества. Двадцать лет ожидания. Он ждал. Он ждал двадцать лет.
По моим щекам текли слёзы. Но теперь это были не слёзы страха или вины. Это было облегчение. Освобождение. Я больше не могла держать это в себе.
— Я не ненавижу тебя, — прошептала я. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Я никогда тебя не ненавидела. Я пыталась. Клянусь, я пыталась. Я убеждала себя, что ты враг. Что ты предатель. Что ты холодный и чужой. Но это была ложь. Всё это была ложь. Я любила тебя. Всегда. С самого начала. С того дня, как ты назвал меня Виви. С того дня, как ты запускал со мной змея. С того дня, как ты выбросил мою открытку, а я плакала и склеивала её. Я любила тебя, когда ты уехал. Я любила тебя, когда ты не отвечал. Я любила тебя, когда ненавидела. Я просто... я не знала, что это. Я боялась.
Он выдохнул. Его плечи дрогнули. Я видела, как слёзы — настоящие слёзы, — подступили к его глазам. Натаниэль плакал. Мой Натаниэль. Мой Нейт.
— Я плакала, когда ты уехал, — продолжала я. Слова текли сами, как река, прорвавшая плотину. — Я ждала твоих сообщений. Я проверяла телефон каждое утро. Каждый вечер. Я просыпалась ночью и проверяла. Я видела, что ты в сети, и молилась, чтобы ты написал. Ты не писал. И тогда я решила, что ты меня забыл. Что я тебе не нужна. И я начала ненавидеть тебя, потому что любить было слишком больно. Я надевала эту ненависть каждое утро, как броню. Я спала в ней. Я жила в ней.
— Виви...
— Я хранила твою записку. «Береги себя. Н.» Три слова. Я знаю их наизусть. Я повторяла их каждый день, когда тебя не было. Я хранила змея. И рисунок с драконами. Я склеила его после того, как ты выбросил в мусор. Я сидела на кровати, плакала и склеивала. Вот что я делала. Вот кем я была.
Он взял моё лицо в ладони — осторожно, словно я была фарфоровой, — и посмотрел мне в глаза. Его большие пальцы стёрли слёзы с моих щёк. Он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. Как будто я была всем.
— Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. И ты никуда не уйдёшь. Хватит бегать. Мы оба набегались.
— Я люблю тебя.
— Я ждал этих слов двадцать лет. Иди ко мне.
И он поцеловал меня.
Его губы были тёплыми, солёными от моих слёз. Он целовал меня медленно — не так, как на террасе. Там был голод. Дикий, отчаянный, двадцатилетний голод. Здесь было что-то другое. Облегчение. Обещание. Он целовал меня так, будто у нас было всё время мира. Будто двадцать лет молчания можно было растворить в одном поцелуе.
Я отвечала — и чувствовала, как его пальцы скользят по моей спине, прижимая меня ближе. Ладони горели сквозь ткань блузки. Он дрожал. Натаниэль, который построил империю, который в одиночку боролся с рейдерами, который тайно спасал сирот, — дрожал, целуя меня. И от этого всё внутри меня переворачивалось.
Мы целовались, и слёзы всё ещё текли по моим щекам, и я чувствовала, как его губы становятся солёными. Я не знала, где заканчивались мои слёзы и начинались его. Наверное, это было не важно. Наверное, это были наши слёзы. Общие. Двадцать лет — общие.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, он прижался лбом к моему лбу. Его дыхание было рваным. Моё — тоже.
— Виви.
— Что?
— Ничего. Просто... Виви. Я двадцать лет боялся, что никогда не смогу сказать это тебе так.
— Как?
— Как сейчас. Когда ты слышишь. Когда ты не убегаешь. Когда ты со мной.
Я закрыла глаза. Всё было правильно. Впервые за двадцать лет — всё было правильно.
Я прижалась к нему и замерла. Его сердце билось под моей щекой — ровно, сильно, успокаивающе. Я считала удары: раз, два, три. На четвёртом сбилась и просто слушала. Мы сидели на диване в пустом офисе, в темноте, и за окном шумел ночной Сантеро. Но здесь, в этой комнате, времени больше не было.
Было только мы.