Стирая границы

Глава 10.

Я врезалась в него в пустом коридоре.

Твёрдая грудь. Запах кофе и кожи. Его руки поймали меня за плечи — крепко, не давая упасть. Я подняла глаза. Он смотрел на меня — уставший, небритый, с тёмными кругами. Как будто не спал все эти дни. Как и я.

— Наконец-то, — сказал он.

И в этом слове было всё. Облегчение. Злость. Ожидание. Двадцать лет. Я открыла рот, чтобы что-то сказать — не знаю что, — но он не дал. Его рука сомкнулась на моём запястье, и он повёл меня по коридору. Пальцы сжались крепко, почти до боли — он боялся, что я снова исчезну.

— Куда ты меня...

— В кабинет.

— Я не хочу.

— А я не спрашиваю.

Я попыталась вырваться. Дёрнула руку — раз, другой. Бесполезно. Его хватка была железной — не грубой, но неумолимой. Такой, что не вырвешься, даже если очень захочешь. А я... я не была уверена, что хочу.

Он толкнул дверь кабинета и мягко, но настойчиво подтолкнул меня внутрь. Я оказалась в темноте, пахнущей бумагой и его одеколоном. Знакомый запах. Я помнила его. С того самого дня, когда он впервые вошёл в мой кабинет и начал листать мои бумаги.

Щелчок за спиной. Холодный, металлический. Я обернулась. Он стоял у двери — запертой. Ключ всё ещё был в замке. Его рука всё ещё лежала на ключе. Он смотрел на меня.

— Ты закрыл дверь.

— Да.

— На ключ.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы ты не сбежала. — Его голос был низким, грудным. — Ты делаешь это каждый раз. На террасе. На парковке. В коридоре на благотворительном вечере. Ты всегда бежишь. Я больше не дам тебе сбежать.

Я смотрела на него, стоя спиной к столу. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Я была в ловушке. И, кажется, он это знал. И я это знала. И самое страшное — часть меня не хотела бежать. Часть меня хотела, чтобы он поймал.

Он обошёл меня — спокойно, как ни в чём не бывало, — и подошёл к бару в углу кабинета. Открыл бутылку виски. Плеснул в стакан. Его движения были медленными, слишком медленными для человека, который только что запер нас в одной комнате. Он контролировал себя — или делал вид.

— Чай? Кофе?

— Я не хочу.

— Садись.

— Я не...

— Садись, Эви.

Я продолжала стоять. Он вздохнул и покачал головой. Взял стакан, плеснул ещё.

— Тогда что-нибудь покрепче.

— Не откажусь.

Он протянул мне виски. Наши пальцы соприкоснулись — и меня будто током ударило. Я взяла стакан и выпила залпом. Жидкость обожгла горло, и я поморщилась — не от крепости, от неожиданности. От того, что мои пальцы дрожали. От того, что я боялась.

Он налил ещё — на два пальца. Я потянулась, но он отставил стакан в сторону.

— Нет. Первый был для храбрости. Второго не нужно. Я хочу, чтобы ты меня услышала. По-настоящему. Без алкоголя.

Он взял меня за плечи — мягко, но настойчиво — и усадил на диван. Сам сел напротив. Близко. Слишком близко. Наши колени почти соприкасались. Я чувствовала его запах — кофе, виски, что-то ещё, его собственное, тот самый запах, от которого у меня всегда перехватывало горло. Видела жилку на его шее, видела, как вздымается его грудь. Он был так же напряжён, как я. Так же напуган.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— Я не хочу.

— Придётся.

— Нет. Я не могу. Я не готова. Я...

— Эви.

— Нет. Пожалуйста. Не надо.

Я зажмурилась и зажала уши ладонями. Как в детстве. Как когда мне было семь и я пряталась от грозы за фикусом. Как когда мне было девять и он кричал на меня за переставленные книги. Как когда мне было четырнадцать и он сказал: «Переоденься». Я снова была той маленькой девочкой, которой нужен был мишка, чтобы защититься. Но мишки не было. Был только он.

Он убрал мои руки от ушей. Мягко, но неумолимо. Его пальцы обхватили мои запястья — осторожно, словно я была птицей, которую он боялся раздавить. Он придвинулся ближе и прижал меня к себе — крепко, лишая возможности двигаться. Его грудь была твёрдой и тёплой. Его сердце билось так же быстро, как моё. Я чувствовала это — через рубашку, через кожу, через рёбра. Два сердца. Одинаковый ритм. Одинаковый страх.

— Я не буду больше молчать, — сказал он. — Хватит. Двадцать лет хватит.

— Нейт, не надо...

— Двадцать лет, — повторил он, и его голос дрогнул. Впервые за всё время я услышала, как он дрогнул. — Двадцать лет я смотрел на тебя и делал вид, что не смотрю. Двадцать лет я хотел быть рядом и заставлял себя уходить. Двадцать лет я молчал. Каждый грёбаный день. Хватит. Ты выслушаешь меня. Всё. До конца.

И он заговорил.

Он начал с самого начала — с террасы, с фикуса, с девочки с мишкой.

— Ты стояла там, прижимала к себе медведя, как будто он был единственным, кто мог тебя защитить. Я подумал: почему она прячется? Почему ей страшно? И в тот же момент я понял: я хочу, чтобы она не боялась. Хочу, чтобы она вышла из-за фикуса и пошла со мной. Я не знал, что это. Мне было десять. Но я запомнил.

— Ты была единственной, кто не боялся меня. Ты верила, что я хороший, даже когда я был худшей версией себя. Я не понимал, чем заслужил. Но эта вера — она держала меня. Все годы.

— А как ты смеялась, когда я порвал штаны. Я полез за этим дурацким змеем, порвал всё, что можно, но мне было плевать. Потому что ты смеялась. И я не хотел, чтобы этот смех заканчивался. Я не понимал тогда, что это. Просто знал: ты — единственная, с кем мне не скучно. И это была самая честная фраза в моей жизни.

— А открытка. Я выбросил её, потому что она была слишком твоей. Слишком искренней. Я не знал, что с ней делать. И когда ты спросила за ужином, я сказал: «Я не просил». А потом ненавидел себя за это.

Я слушала и не могла дышать.

— А потом ты выросла. И я вдруг увидел тебя. Не как сестру. Как женщину. Я не хотел этого. Я боролся. Но ты снилась мне каждую ночь. Я просыпался — и искал тебя в коридоре. Это было проклятие. И благословение. Я не знал, что с этим делать.

Его голос стал глуше.

— Я пришёл к отцу. Не сказал прямо — не мог. Но он понял. Он всегда понимал. Спросил только: «Это из-за неё?» Я промолчал. Он отпустил. Сказал: «Когда будешь готов — возвращайся». Я не был готов.

— А потом я приехал. Думал — прошло время, должно было пройти. Ничего не прошло. Стало только хуже. Я увидел тебя с Колином — и впервые почувствовал ревность. Острую, как нож. Ты знала, что я там. Ты поцеловала его для меня. И я чуть не разнёс ту кофейню.

— Я ждал тебя по ночам. Запоминал каждый взгляд. А потом коснулся тебя в ванной — и чуть не умер. Ещё секунда — и я бы тебя поцеловал. Я уехал. Снова. Бежал. Как всегда.

Он рассказал про семь лет без меня.

— Я строил бизнес. Я спасал сирот. Я звонил Грейс и спрашивал о тебе — осторожно, не напрямую. «Как там Эви?», «Как у неё дела?», «Она счастлива?». Она всё понимала и просто рассказывала новости. Я знал, что ты закончила университет. Знал, что работаешь у отца. Знал, что ты всё ещё ненавидишь меня. И я жил с этим. Каждый день. Семь лет.

— А потом умер отец, — его голос стал совсем тихим. — Он позвонил мне за месяц. Сказал: позаботься о наших девочках. Это твой шанс, сын. Не упусти». Я пообещал. Он сказал, что составил завещание так, чтобы мы были вместе. Это был его последний подарок мне.

Он замолчал. Я слышала только его дыхание — тяжёлое, прерывистое. Его руки всё ещё держали меня. Я не могла пошевелиться. Не могла ничего сказать. Слёзы текли по моим щекам, и я не вытирала их.

— Я пришёл на похороны, зная, что ты меня ненавидишь. Я стоял на аллее и смотрел, как ты плачешь. Ты сказала: «Где ты был?» И я не мог ответить. Потому что правдивый ответ был: «Я был в аду. Я думал о тебе каждую секунду. Я не мог приехать, потому что боялся — если я приеду, я тебя не отпущу».