Страница 42 из 55
Офис. Совместная работа. Дуэли.
Я смотрел на неё через стол — и не мог насмотреться. Она стала красивой. Нет — она всегда была красивой, но теперь... теперь она была женщиной. И каждый раз, когда она входила в комнату, у меня перехватывало дыхание.
Я спорил с ней, чтобы не касаться. Я провоцировал её, чтобы она смотрела на меня. Я злил её, потому что даже злость была лучше равнодушия.
Её одежда. Господи, её одежда.
Я запоминал каждое. Голубое, с открытыми плечами, в котором она вышла на террасу в мой первый приезд, — чёрт. Чёрное с разрезом до бедра, с благотворительного вечера, — о боже. Шёлковый костюм, который обтекал её, как вода, когда она вела совещание, — я забыл, о чём говорил. Юбка-карандаш и белая блузка, застёгнутая ровно на одну пуговицу меньше, чем нужно. Юбки выше колена, в которых она ходила по офису, не замечая, как на неё смотрят. Я смотрел. И запоминал.
Однажды я увидел, как новый менеджер из отдела продаж слишком долго смотрит на неё. На её ноги, на каблуки, на то, как она поправляет волосы. Я подошёл и тихо сказал: «Ещё раз — и ты здесь не работаешь». Он побледнел. Она так и не узнала.
Она не понимала, что каждый раз, когда она входила в комнату, я забывал, о чём говорил. Что каждый раз, когда она наклонялась над столом, я отводил взгляд, потому что иначе не мог. Я говорил ей колкости, потому что не мог сказать правду. Она думала, что одевается для себя. Но я-то знал: она одевалась для меня. Даже когда ненавидела. Даже когда не признавалась себе. Каждое платье было посланием. Каждый каблук — вызовом. Каждый раз, когда она входила в конференц-зал и ловила мой взгляд, она знала, что я смотрю. И я знал, что она знает. Это была игра. Долгая, изматывающая, опасная игра, в которой мы оба делали вид, что не замечаем правил.
Алекс стал триггером. Когда я увидел, как она идёт с ним — смеётся, слушает, позволяет провожать до дома, — я понял: я могу её потерять. Она может выбрать нормального. Хорошего. Того, кто не заставлял её ждать семь лет. И эта мысль была невыносима.
На благотворительном вечере я почти сорвался. Она была в чёрном платье с разрезом до бедра. Я увидел её — и забыл, зачем пришёл. Марлоу что-то щебетала, но я не слушал. Я смотрел на разрез. На её ногу. На то, как она откидывает волосы. Я хотел подойти — и не мог. Я хотел уйти — и не уходил.
А потом она сорвалась. Выбежала. Я догнал её в коридоре. И когда моя рука коснулась её бедра — там, где разрез, — я чуть не сошёл с ума. Я хотел её. Всю. Полностью. И мне было плевать, что мы в коридоре, что вокруг люди, что это неправильно. Но она сказала: «Отпусти меня». И я остановился. Вызвал такси. Отпустил.
На террасе, когда я снова увидел сообщение от Алекса, у меня сорвало крышу. Телефон я выхватил раньше, чем понял, что делаю. Внутри всё кипело. Она встречается с ним? Она позволяет ему быть рядом? Она улыбается ему, гуляет с ним, позволяет провожать до дома — а от меня шарахается? Эта мысль просто раздавила меня. Я представил, как он касается её руки, как обнимает, как целует — и перестал соображать.
Я давил на неё — жёстко, зло, — потому что иначе не мог. Потому что если бы я не кричал, я бы сделал что-то ещё. Она огрызалась, отступала — а я наступал. Я почти ненавидел её в этот момент. За то, что она не видит. За то, что какой-то Алекс имеет право, а я — нет. А потом я сказал: «Ты только что сорвала стоп-кран». Я сам чувствовал, как внутри что-то ломается, что-то, что я сдерживал годами. Она правда не понимала. Смотрела на меня — загнанная, растерянная, — и не понимала. И от этого было ещё хуже.
Я загнал её в стену. Она подняла голову — такая хрупкая, такая моя, — и я сказал: «Вот теперь ты попалась». Я уже не понимал, кто из нас попался на самом деле. Поцеловал. Грубо, отчаянно, как будто это был последний поцелуй в моей жизни.
А потом она сказала «пожалуйста». И в её глазах стояли слёзы. И весь мой гнев рухнул в одну секунду. Я отпустил её. Просто отпустил. Отошёл. Она ушла, а я остался на террасе один.
Она сбежала.
Я искал её везде. Звонил — не отвечала. Писал — тишина. Позвонил Грейс — она сказала: «Я не знаю, где она. Она просто сказала, что ей нужно побыть одной». Я чуть не разбил телефон. Я метался по квартире, как загнанный зверь. Я не мог её найти. Я не мог до неё достучаться.
Тогда я позвонил её ассистентке. Сказал, что по восточному кварталу срочно нужны документы. Проверка. Оригиналы. Пусть приедет. Я знал, что она примчится — она тряслась над этим проектом так же, как когда-то тряслась над своими дурацкими драконами. Я использовал её страх. Да. Использовал. Мне было плевать. Я хотел, чтобы она оказалась здесь. Рядом. Любой ценой.
Теперь я сижу в пустом офисе. За окном темно. Часы на стене тикают как сволочи — медленно, издевательски. Я смотрел на дверь, пока она не начала расплываться перед глазами.
Я знаю, что я ей скажу. Я репетировал это сотни раз. Двадцать лет я молчал — теперь хватит. Я запру дверь и скажу всё. Всё, что должен был сказать, когда уезжал. Когда возвращался. Когда смотрел на неё через стол и делал вид, что мне плевать. Мне никогда не было плевать.
Я поставил на её слабость. На её любовь к проекту. К отцу. Ко всему, что она защищает. Я использовал это — и мне плевать.
Она войдёт в эту дверь. И когда она войдёт — я больше никогда её не отпущу. Никогда.