Страница 41 из 55
Я начал пить. Курить. Ввязываться в драки. Целоваться с девушками, чьи имена не запоминал. Всё, чтобы заглушить. Всё, чтобы не думать. Но мысли возвращались. Всегда возвращались к ней.
Я пришёл к отцу не сразу. Сначала были недели метаний. Я пил, дрался, пропадал где-то до утра. Возвращался — и ловил на себе его взгляд. Тяжёлый. Изучающий. Он ждал, когда я заговорю. Я не заговаривал.
А потом он сам пришёл ко мне.
— Натаниэль, подожди. — Голос отца звучал устало. — Нам нужно поговорить.
— Я устал. Давай завтра.
— Завтра ты опять уйдёшь. А я хочу понять, что происходит.
— Ничего не происходит.
— Ничего? Ты приходишь пьяным. Джаспер сказал, что ты ввязался в драку у клуба. Ты не ночуешь дома. Это «ничего»?
— Это моё дело.
— Ты мой сын. Твои дела — мои дела.
— Я не просил тебя...
— Знаю. Не просил. Но я всё равно твой отец. И я волнуюсь. Мы все волнуемся. Грейс не спит. Эви...
— При чём здесь она? — мой голос резко изменился. Я сам не ожидал. Просто услышал её имя — и сорвался.
— При том, что она видит, как ты себя ведёшь. Ты думаешь, ей всё равно?
— Мне плевать.
Я врал. И отец это знал.
— Неправда. Тебе не плевать. Ты просто...
— Что — просто? — перебил я. — Что ты хочешь услышать? Что я устал? Что мне тесно в этом доме? Что я не знаю, как быть? Вот, я сказал. Теперь ты доволен?
Тишина. Отец смотрел на меня — и я видел, как что-то в его лице дрогнуло. Не злость. Боль.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты остался. Остался и поговорил со мной. Не как с отцом — как с человеком. Просто расскажи, что с тобой.
— Я не знаю, что со мной! — почти выкрикнул я. — Я не знаю, понимаешь?! Я хожу и не понимаю, что я чувствую, что я делаю, почему я... — я осёкся. Дыхание сбилось.
— Почему ты — что?
Молчание. Долгое.
— Ничего. Просто ничего. Я в порядке.
— Ты не в порядке.
— Пап, пожалуйста. Я правда устал.
Он замолчал. Я видел, как он хочет спросить ещё что-то. Но не спросил.
— Ладно, — сказал он наконец. — Иди. Но знай: я здесь. Когда будешь готов — я здесь.
Я ушёл. А через неделю собрал родителей в гостиной.
Отец сидел в своём кресле, Грейс стояла у окна. Я встал посреди комнаты и сказал:
— Я уезжаю. За границу. Учиться.
Грейс повернулась. Медленно. Я видел, как её пальцы сжали подоконник.
— Когда?
— Через неделю.
— Надолго?
Я не ответил. Она всё поняла. Подошла ко мне, взяла моё лицо в ладони — как делала, когда я был маленьким, — и посмотрела в глаза.
— Ты обещаешь мне, что с тобой всё будет в порядке?
— Обещаю.
— И ты будешь звонить?
— Буду.
— Врёшь, — сказала она тихо. — Но я всё равно тебя люблю.
Она поцеловала меня в лоб и вышла. Быстро. Слишком быстро. Я слышал, как она всхлипнула уже за дверью.
Отец всё это время молчал. Когда шаги Грейс стихли, он встал, подошёл ко мне и положил руку на плечо. Тяжело. Крепко.
— Я не знаю, от чего ты бежишь. Но знаю: ты вернёшься.
— С чего ты взял?
— Потому что ты мой сын. — Он сжал плечо сильнее. — И потому что этот дом — твой дом. А она... — он запнулся. — Просто возвращайся. Когда будешь готов. Я буду ждать.
Я не обнял его. Не смог. Просто кивнул и вышел. За дверью я стоял минуту, не двигаясь. Потом ушёл.
Через два дня я сидел в самолёте и смотрел, как Сантеро превращается в точку на карте. Я не прощался с ней. Не мог. Просто оставил записку на подушке: «Береги себя. Н.» — и ушёл.
Она писала мне. Я видел сообщения — «Привет. Как ты там?», «У нас всё хорошо. Мама передаёт привет». Я читал их и не отвечал. Не потому что не хотел — потому что не мог себе позволить. Каждый ответ был бы шагом. А я не имел права шагать в её сторону.
Я знал, что она ждёт. Знал, что мама просила меня написать. Знал, что делаю ей больно. Но я думал, что так лучше. Что если я исчезну, она забудет. Что если я не буду отвечать, она перестанет ждать.
Я ошибался.
Первый приезд стал переломным.
Мне было двадцать. Ей — семнадцать. Я приехал, потому что...
Ладно. Не из-за академического отпуска. Не из-за дел. Я приехал, потому что она мне снилась. Каждую ночь. Три года. И я больше не мог.
Она встретила меня в коротком платье — почти девушка, почти чужая. Прошла мимо, бросив «привет», и уехала с Лорел. Я стоял на пороге и смотрел, как она садится в машину и даже не оборачивается.
А через несколько дней я увидел её с Колином.
Они сидели на веранде кафе. Он что-то говорил, она смеялась — искренне, запрокидывая голову. А потом она обвила его шею руками и поцеловала. Медленно. Показательно. Я стоял через дорогу и смотрел. Она знала, что я там. Она сделала это для меня.
Тогда я впервые почувствовал то, что потом станет моим постоянным состоянием: ревность. Острую, тёмную, неконтролируемую. Я сжимал кулаки, пока костяшки не побелели. А потом развернулся и ушёл. Потому что если бы остался — натворил бы дел.
Я ждал её на кухне по ночам. Я следил за её телефоном. Я рассматривал её платья — каждое, — и запоминал, какое слишком открытое, какое слишком короткое. Я не имел права. Я знал. Но ничего не мог с собой поделать.
Сцена в ванной — я был пьян. Но не настолько, чтобы не понимать, что делаю. Я загнал её в угол. Я коснулся её щеки, её шеи — и чуть не сошёл с ума. А когда она уронила флакон, я отшатнулся, потому что ещё секунда — и я бы её поцеловал. Я сказал: «Чёрт, прости» — и вышел. Она не знала, чего мне стоило уйти.
Я не уехал сразу. Сначала пошёл к отцу.
Он сидел в кабинете. Поздно. Я закрыл дверь и сел напротив. Сказал, что должен уехать. Что не могу больше находиться в этом доме. Он спросил — почему. Я ответил: потому что я не справляюсь. Потому что я смотрю на неё и забываю, кто я. Потому что ещё немного — и я сделаю то, о чём мы оба пожалеем. Имени не назвал. Но он понял.
— Теперь ты знаешь, — сказал я. — Теперь ты понимаешь, почему я не могу остаться.
— Знаю, — ответил он. Тяжело. — Но ты понимаешь, что просто убегаешь? Этим проблему не решишь.
— Если её не будет рядом, то и проблем не будет.
— Ошибаешься, сын.
— Может быть. Но я по-другому не могу. Пока — не могу.
— Ладно. Делай как считаешь правильным. Только не пропадай. Приезжай. Грейс скучает.
— Я знаю. Я буду рядом, когда буду нужен.
— Смотри. Я тебя отпускаю. Но возьми трубку, когда я позвоню. Хотя бы иногда.
— Обещаю.
— Иди.
Я вышел. В коридоре было темно.
Я уехал снова. И на этот раз — надолго.
Семь лет. Я строил «Коулдвелл». Спасал сирот. Звонил Грейс. Я не звонил ей. Не писал. Но знал о каждом её шаге — через маму, через новости, через деловые рассылки. Я видел её фотографии. Видел, как она выросла. Видел, как стала той, кого я не мог забыть.
А потом отец умер.
Мне позвонила Грейс. Её голос дрожал. «Кристофер... его больше нет. Приезжай». Я положил трубку и замер. Я не плакал — просто стоял и смотрел в стену. Отец. Мой отец. Человек, который верил в меня, когда я сам в себя не верил. Который знал обо мне всё и не отвернулся. Который составил завещание так, чтобы мы с Эви были вместе. Я знал о завещании. Он рассказал мне за месяц до смерти. «Я хочу, чтобы вы работали вместе. Ты и она. Это единственный способ». Я тогда хотел возразить, но он сказал: «Пообещай мне, что позаботишься о моих девочках». И я пообещал.
На похороны я шёл, зная, что она меня ненавидит. Я видел её лицо у могилы. Я слышал её голос. Я знал, что будет больно. Но я не мог не прийти. И я ждал. Ждал, когда она узнает про завещание. Потому что это был мой единственный шанс.