Стирая границы

Глава 7.

После того как я узнала про фонд, про рейдеров, про всё, что он скрывал, — я перестала понимать, как с ним быть.

Раньше было просто. Он был врагом. Я ненавидела его — чисто, яростно, без полутонов. Теперь враг исчез, а на его месте оказался человек, который тайно спасал сирот. Который прикрыл меня перед советом. Который защищал компанию отца, пока я поливала его грязью. Я не знала, как смотреть ему в глаза. Поэтому я просто не смотрела.

Я избегала его уже вторую неделю. И он, кажется, избегал меня тоже. Я не знала, почему он избегает меня. Может, решил, что так проще. Может, не хотел снова давить. Может, просто не знал, что сказать. Как и я. Мы стали виртуозами уклонения: если я шла в копировальную — он выходил через другую дверь. Если он заказывал кофе — я ждала, пока он уйдёт. Мы пересекались только на совещаниях, где сидели на разных концах стола и делали вид, что друг друга не существует.

И в эту пустоту пришёл Алекс.

После того благотворительного вечера мы изредка переписывались. Ничего серьёзного — пара сообщений в несколько дней. О погоде. О его коте. О моих проектах. Я не придавала этому значения. Просто лёгкий фоновый шум.

«Мой кот сегодня пытался написать код», — написал он однажды. И прислал фотографию: рыжий кот растянулся на клавиатуре. Я улыбнулась, но не ответила. Через пару дней он написал снова: «Программисты тоже видят солнце. Иногда». И фотография заката с крыши. Я ответила коротко: «Красиво».

Так и тянулось — редкие сообщения, ни к чему не обязывающие. Просто способ напомнить о себе.

Но сейчас, когда я избегала Нейта, а он избегал меня, этот лёгкий шум стал громче. Я стала отвечать чаще. Ждать его сообщений. Цепляться за них, как за спасательный круг. Потому что с ним было легко. Потому что он был... нормальным.

И однажды он написал: «Может, встретимся? Не в переписке. По-настоящему. ».

Я согласилась. Алекс был приятный. С ним было легко. Я не думала о будущем — просто хотела провести вечер без тяжёлых мыслей.

Он зашёл за мной после работы. Я увидела его через стекло — высокий, в светлой рубашке, с букетиком ромашек. И от его улыбки почему-то становилось тепло.

— Привет, — сказал он.

— Привет. Это мне?

— Нет, это я для себя купил. Люблю ромашки. — Он сделал паузу. — Ладно, тебе. Держи.

Я засмеялась. Ромашки пахли летом.

Мы пошли по вечернему Сантеро. Он говорил — я слушала. Иногда я говорила — он слушал. О чём? Не помню. О чём-то неважном. О чём-то лёгком. Мы гуляли, пили кофе, сидели в сквере у фонтана — почти как в тот раз. И на пару часов я просто перестала думать.

Когда начало темнеть, мы проходили мимо кофейни на углу. И тут я заметила машину. Чёрную. Знакомую. У обочины. За рулём сидел Натаниэль. Он смотрел на нас — всего секунду. Потом отвёл взгляд и завёл двигатель. Машина тронулась и скрылась за поворотом.

Алекс ничего не заметил. А я ещё минут десять не могла вспомнить, о чём мы говорили.

Когда он провожал меня до дома, я попрощалась быстро — просто «спасибо за вечер».

— Я напишу, — сказал он.

— Напиши.

Я зашла в подъезд. Поднялась в квартиру. Телефон завибрировал почти сразу. Алекс: «Отличный вечер. Когда повторим?»

Я не ответила сразу. А через час написала: «Спасибо за вечер. Я пока не знаю насчёт повтора. Давай чуть позже?»

Он ответил: «Конечно. Я не давлю. Буду ждать».

И не давил. Правда. Алекс вообще не давил. И от этого было почти стыдно.

А посреди недели позвонила мама.

— В субботу ужин. В Сильване. Ты и Натаниэль.

— Мам...

— Я соскучилась. Вы оба нужны мне. Хотя бы раз в месяц — нормальный семейный ужин. Я не прошу больше.

Она говорила спокойно, но я слышала в голосе что-то такое, от чего не смогла отказаться.

— Хорошо. Мы приедем.

— В пять. Не опаздывайте.

Я повесила трубку и уставилась в потолок. Ужин. В Сильване. С ним.

В пятницу он зашёл ко мне в кабинет без стука.

— Завтра я заеду за тобой в четыре. Поедем вместе.

— Я сама доберусь.

— Это не обсуждается.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже вышел.

Я сидела и смотрела на закрытую дверь. В четыре. Он заедет в четыре. Час в машине. Вдвоём. После всего.

Нет. Я не могла. Я не была готова сидеть с ним рядом, чувствовать его запах, ловить его взгляды. Не после того, что узнала. Не после того, что случилось за эти две недели.

Я поеду сама. Раньше.

В субботу я вышла из дома в два. Заехала в садовый центр на окраине — мама давно просила какие-то особенные саженцы для веранды. Нашла их. Два горшочка с нежно-розовыми цветами. В три тридцать я уже парковалась у дома в Сильване. Телефон оставила в машине. Пусть звонит. Пусть злится. Я не готова.

Мама встретила меня на пороге. Удивилась.

— Ты одна? А где Натаниэль?

— Я решила приехать пораньше.

— Почему?

Я протянула ей саженцы.

— Ох, Винни... — она взяла горшочки, но взгляд остался внимательным. — Ты нашла «Розовый шар». Спасибо. Но ты не ответила.

— У меня были дела.

— Дела. — Она посмотрела на меня с лёгким подозрением, но больше ничего не сказала. — Ладно. Пойдём, поможешь мне на стол накрыть.

Мы провели час на кухне. Резали салат, расставляли тарелки, болтали о цветах. Обычно. Тепло. Как раньше. Краем глаза я заметила, как мама взяла телефон и быстро что-то напечатала. Кому? Я не спросила.

Ровно в пять раздался звонок в дверь. Мама пошла открывать. Я осталась у стола.

— Натаниэль! — донеслось из прихожей. — Проходи, дорогой.

Я услышала его голос — низкий, спокойный. Мама что-то говорила, он отвечал — коротко, но тепло. Когда они вошли в гостиную, я увидела, как он её обнял. По-настоящему. Она прижалась к нему на секунду и отпустила.

Потом он перевёл взгляд на меня. Злой. Очень злой. Но он ничего не сказал. Просто кивнул.

Я не отвела глаз, но и не смотрела прямо. Куда-то в район его плеча.

Мама перевела взгляд с меня на него. В воздухе повисло напряжение.

— Ну что, давайте за стол, — сказала она бодро. — Я приготовила рыбу.

Ужин начался в тишине. Мама разложила рыбу по тарелкам, подлила соус, подвинула салат. Мы с Нейтом сидели напротив друг друга и не поднимали глаз от тарелок.

— Я сегодня говорила с Мартой, — начала мама. — У неё внук пошёл в первый класс. Представляете? А ведь мы с Крисом когда-то сидели у них на веранде и спорили, кто лучше готовит паэлью.

Я улыбнулась. Нейт хмыкнул.

— А ещё яблоня в этом году просто сошла с ума, — продолжала она. — Ветки ломятся. Крис говорил, что старые деревья так благодарят за заботу. Я теперь с ней разговариваю. Глупо, да?

— Не глупо, — сказала я.

— Я тоже так думаю. — Она вздохнула и сменила тему: — Я тут думаю перекрасить веранду. Хочу что-то посвежее.

— В пастельный, — сказала я. — Светло-голубой или мятный. Визуально расширит пространство и не будет нагреваться летом.

— В серый, — сказал Нейт. — Практичнее. Не маркий и сочетается с фасадом.

— Серый — это скучно. Веранда должна радовать, а не сливаться с забором.

— Она не сольётся с забором, потому что забор коричневый.

— Значит, серый с коричневым? Ещё лучше. Как в казённом учреждении.

— Мятный на веранде — это как конфета. Приторно.

— А серый — как асфальт. Тоскливо.

— Ты просто не разбираешься в цветах.

— Я архитектор. Я разбираюсь в цветах.

— Архитектор не значит колорист.

— А ты у нас колорист? Ты, который всю свою компанию одел в серые костюмы?

— При чём здесь компания? Мы про веранду.

— А ты при чём здесь вообще? Ты тут не живёшь.

— Приезжаю.

— Раз в сто лет.