Стирая границы

Я наговорила ему такого, что теперь не знала, как смотреть в глаза. Обвинила во всём. А он... он просто защищал компанию отца. Один. Без меня. Без слов. Без благодарности.

Стыд — вот что я чувствовала. Глухой, тяжёлый стыд.

Я продолжала его избегать, но теперь по другой причине. Мне было стыдно. За всё, что я наговорила. За то, что поверила слухам. За то, что не дала ему шанса.

Судьба снова вмешалась.

Во время доработки сметы подрядчик прислал уточнённые цены на материалы. Разница — три процента, мелочь. Но по уставу «Аркстоун» любые изменения в смете требуют двух подписей. Моей — и его. Я пыталась провести документ одна — бухгалтерия отказала. Без второй подписи нельзя.

Я откладывала два дня. Но деваться было некуда. Я пошла к нему в кабинет.

Я хотела уйти, но одна фраза заставила меня замереть.

— ...благотворительный фонд «Коулдвелл» подтверждает финансирование на следующий год.

Я стояла в коридоре и не могла сдвинуться с места. У него был благотворительный фонд. Для кого? Зачем?

Когда посетители ушли, я постучала.

— Можно?

Он сидел за столом. Перед ним лежали фотографии, письма, рисунки. Я подошла ближе. На одном рисунке — кривое солнце и подпись печатными буквами: «Дядя Натаниэль».

— Что это? — спросила я.

— Это то, о чём я не рассказываю. — Он поднял одну фотографию. — Это Мира. Её родители погибли в пожаре. Лиам. Томас. Элис. Фонд оплачивает им школы, лечение, жильё.

— Ты создал этот фонд?

— Да. Пять лет назад.

— Почему ты никому не рассказываешь?

— Это не для пиара.

Я взяла рисунок. Кривое солнце. Корявая подпись. «Дядя Натаниэль». Что-то внутри треснуло.

— Ты помогаешь сиротам, — сказала я. — Детям, которые потеряли родителей. Как ты.

Он не ответил.

Я положила рисунок на стол. В горле стоял ком. Всё, что я о нём знала, — неправда. Я развернулась и пошла к двери.

У порога остановилась. Смета. Забыла. Развернулась, подошла. Он смотрел на меня — прямо, не отводя глаз. Я протянула ему документ. Наши пальцы соприкоснулись — я не отдёрнула. Замерла на секунду.

— Здесь нужна твоя подпись.

Развернулась и вышла,чувствуя, как наворачиваются слёзы. В коридоре накрыло. Я не знала, от чего плачу. От стыда? От облегчения? От того, что он оказался не тем, кого я выдумала? Я не знала. Просто шла по коридору и не оборачивалась.

Я не помнила, как дошла до кабинета. Просидела там до конца дня, тупо глядя в стену. Домой ехала в тишине. А вечером позвонила маме.

— Мам, ты знала? Про фонд?

Тишина. Потом:

— Знала.

— И ты мне не сказала? Ни разу?

— Он просил. Это было его дело. Не моё. Я не могла.

— Я столько лет думала, что он... — я осеклась. — Неважно.

— Ты думала, что он тебя бросил. Что он холодный. Что ему плевать. — Это был не вопрос. — Я знаю, Винни. Я всё знаю.

— Почему он такой? Почему он никогда ничего не объясняет?

Грейс вздохнула. Я услышала, как скрипнуло кресло — она села.

— Потому что он сын своего отца. Кристофер тоже никогда ничего не объяснял. Просто делал. А люди сами решали, что думать.

Я закрыла глаза.

— Я не знаю, что мне теперь с этим делать. Всё, что я о нём думала, — неправда.

— Может, это хорошая новость?

Я не ответила.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Не знаю. Я просто... не знаю.

— Это нормально. Когда узнаёшь человека заново — это всегда трудно.

Я молчала.

— Отдохни, Винни. Поспи. Завтра будет новый день.

— Хорошо.

— Я люблю тебя.

— Я тоже.

Я положила трубку и долго сидела в темноте.

Семь лет. Я семь лет ненавидела человека, которого сама придумала. А настоящий он — с фондом, с сиротами, с кривым солнцем на рисунке — всё это время был где-то там. Невидимый. Непонятный. Не мой враг.

Я не знала, что с этим делать. Я вообще больше ничего не знала.