Стирая границы

А потом настало плановое совещание совета директоров. На этот раз — не втроём, как в прошлый раз. Полный состав. Финансисты, юристы, главы отделов. Все, кто принимал решения. И он — в конце стола.

Я была готова. Цифры, графики, расчёты. Всё выверено до последней запятой. Я знала этот проект наизусть. Но через десять минут после начала старый финансист Говард задал вопрос, к которому я оказалась не готова. Он держал в руках свежий отчёт по инфляции — обновлённый, с цифрами, которых не было в моей смете.

— Госпожа Женевьева, вы опираетесь на данные недельной давности. Обновлённый отчёт вышел вчера. Вы с ним знакомы?

— Я... — я открыла папку, хотя уже знала: у меня его нет. — Мне не поступало...

— Странно. Всем поступило. — Говард обвёл взглядом стол. Остальные закивали.

Я стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вчера я проверяла почту. Ничего. Сегодня утром — тоже. Кто-то не переслал. Или переслал слишком поздно.

— Вы предлагаете нам рисковать на основе устаревших данных?

— Нет, но...

Вопросы сыпались один за другим. Я отвечала сбивчиво, неуверенно. Я видела, как они переглядываются. Я видела, как мой проект тонет.

И тогда заговорил он.

— Достаточно. Проект принят к доработке. Госпожа Женевьева внесёт корректировки и представит обновлённый план через неделю. Голосование переносится. Я беру ответственность на себя.

Он прикрыл меня. Перед всем советом. Перед людьми, которые могли уничтожить проект и меня вместе с ним.

Я стояла, собирая дрожащими руками бумаги. Он подошёл, когда все разошлись.

— Ты этого не планировала.

— Я облажалась. Спасибо, что...

— Не за что. Ошибки исправляют, а не добивают за них.

Он вышел.

Я осталась в пустом зале. Открыла почту на телефоне. И увидела его. Письмо от Марлоу. Тема: «Срочно: обновлённый отчёт по инфляции». Время отправки — сегодня, за десять минут до начала совещания. Когда я уже стояла перед советом с устаревшими бумагами в руках.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Она сделала это специально. Или «забыла». С Марлоу никогда нельзя было понять наверняка. Но результат один: я опозорилась перед советом. А он прикрыл меня. Взял ответственность на себя. Зачем? Чтобы потом ударить? Или потому что...

Я перестала понимать его. И себя — когда поняла, что сердце колотится не от страха за проект, а от его слов. «Ошибки исправляют, а не добивают за них».

Я не стала откладывать. Сразу после совещания пошла к Марлоу в кабинет. Она сидела за столом и перебирала бумаги с таким видом, будто ничего не случилось. Увидела меня и улыбнулась своей обычной улыбкой.

— О, Эви! Ты как раз вовремя. Как прошло совещание? Я слышала, были вопросы...

— Ты не переслала мне отчёт.

— Какой отчёт? — она нахмурилась, изображая искреннее непонимание.

— По инфляции. Обновлённый. Тот, что вышел вчера вечером.

— Ах, этот... — она откинулась на спинку стула. — Так я тебе его отправила. Сразу как получила.

— Всем пришло вчера вечером. Мне — сегодня за десять минут до начала.

Марлоу округлила глаза.

— Правда? Ой... Слушай, у меня почта глючила всю неделю. Наверное, задержка. Ты же знаешь, наш сервер — это кошмар.

— Марлоу.

— Что? — она захлопала ресницами. — Я честно не знаю, почему так вышло. Ты же меня знаешь — я бы никогда специально...

Она встала, обошла стол и подошла ко мне. Взяла за руку, заглянула в глаза — и на её лице появилось то самое выражение. Жалобное. Искреннее. Как у ребёнка, который разбил чашку и не понимает, почему все ругаются.

— Я тебя подвела, да? — спросила она тихо. — Сильно?

— Сильно, — сказала я, убирая руку.

— Прости. Правда. Я дура. Хочешь, я пойду к Говарду и скажу, что это моя вина?

— Не надо. — Я смотрела на неё и не могла понять: она гениальная актриса или действительно не со зла? — Просто... в следующий раз будь внимательнее. Это может стоить тебе дорого. И я не посмотрю, что ты моя подруга. Поняла?

Она опустила голову. Грустный кивок. Взгляд в пол.

— Поняла. Мир?

— Мир.

Я развернулась и вышла. Но что-то внутри продолжало саднить. Что-то было не так. Только я ещё не знала, что именно.

Вечером я сидела в кабинете и пересчитывала смету. В дверь постучали. Он вошёл с двумя стаканчиками кофе. Один, с молоком, поставил передо мной. Сел напротив, открыл ноутбук. Мы работали молча. Рядом.

Эта неделя прошла иначе. Без беготни. Без криков. Мы работали — рядом, молча, но уже не как враги. Как партнёры.

А потом поползли слухи.

Сначала тихо, потом громче. Кто-то из финансистов обронил: «Коулдвелл» выкупает акции. Кто-то из юристов добавил: «Натаниэль готовит поглощение». Кто-то из отдела Марлоу прошептал: «Он с самого начала планировал прибрать „Аркстоун“ к рукам».

Я не верила. Отказывалась верить. Но слухи обрастали деталями — даты, суммы, номера счетов. Я смотрела на его закрытую дверь и повторяла про себя: «Это неправда. Он бы не стал. Он защищал меня перед советом». А потом думала: «А что, если стал? Что, если всё это было игрой?»

И уже не знала, чему верить.

Я смотрела на его закрытую дверь. Хватит. Хватит гадать. Я хотела услышать правду от него. Сейчас же.

Я ворвалась к нему без стука. Он поднял голову от бумаг.

— Это правда? Ты хочешь поглотить компанию отца?

Он медленно отложил ручку.

— Сядь.

— Отвечай!

— Я сказал — сядь, Эви.

— Ты не имеешь права мне приказывать! — Я шагнула к столу, оперлась на него руками. — Ты приехал на всё готовое! Когда папа болел — тебя не было. Когда он умирал — тебя не было! Я была здесь! Я держала его за руку, я обещала ему, что сохраню компанию! А ты где был?! Строил свой «Коулдвелл» за границей?!

Он слушал молча. Ни один мускул не дрогнул. Только пальцы сжали ручку так, что та хрустнула.

— Теперь ты вернулся — и хочешь забрать то, что он строил всю жизнь? Ты хочешь стереть даже память о нём? Я не позволю! Слышишь?! Не позволю!

— Всё? — Его голос прозвучал глухо. Устало. — Или ещё что-то хочешь мне сказать?

— Ты бросил нас! Ты бросил его! Ты не имеешь права теперь решать судьбу этой компании! Ты не имеешь права решать, что будет с отцовским наследием! Ты...

Дальше он слушал молча. Я выплеснула всё, что копилось годами, — каждый упрёк, каждую обиду, каждую бессонную ночь, которую провела в офисе, пока его не было. Я хотела сделать ему больно. Так же больно, как он делал мне. Я не выбирала слова — они лились сами, горячие, злые, отчаянные. Он молчал. Только желваки ходили и пальцы сжимали край стола.

— Ты закончила? — спросил он наконец. Голос был тихим, но в нём звенела сталь.

— Да.

— Тогда сядь.

— Я не...

— Сядь. Я слушал тебя. Теперь ты послушаешь меня.

Я села. Он обошёл стол и встал напротив.

— Кто-то слил информацию рейдерам. Они начали скупать акции «Аркстоун» через подставные фирмы. Я узнал об этом две недели назад и начал встречную скупку — через «Коулдвелл». Не для поглощения. Для защиты. Если я соберу контрольный пакет раньше них — они не смогут развалить компанию. Я делал это один, потому что не хотел, чтобы ты выглядела соучастницей, если что-то пойдёт не так.

Я молчала. В голове не укладывалось.

— То есть... ты не поглощаешь «Аркстоун»? Ты его защищаешь?

— Да.

— И всё это время я думала...

— Что я хочу уничтожить компанию отца. Я знаю. Поэтому и не говорил. Ты бы не поверила. А спорить было некогда.

Злость ушла. Осталась пустота.

— Я не знала, — прошептала я.

— Теперь знаешь.

Я сидела, глядя в стол. Он позвал меня по имени. Я подняла глаза, встретилась с его взглядом — и поняла, что не могу. Просто не могу сейчас на него смотреть. Встала и вышла, не сказав ни слова. В коридоре прислонилась к стене. В голове был полный сумбур.