Страница 11 из 55
Халат сполз с плеча. Он посмотрел вниз — на бретельку, на голую кожу. И его лицо изменилось. Не смягчилось. Стало жёстче. Как будто я была не человеком, а проблемой, которую он не мог решить.
— Вот поэтому, — сказал он тихо. Голос низкий, грудной.
— Что — поэтому?
Он смотрел на меня. Долго. Потом резко выдохнул и отступил. Взял бутылку, налил ещё.
— Иди спать, Виви.
— Нейт...
— Я сказал — иди.
Я развернулась и вышла. Поднималась по лестнице — ноги дрожали. В комнате закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Я не понимала, что сейчас случилось. Но это было не просто «он пьяный и злой». Это было что-то другое. И от этого «другого» мне хотелось то ли плакать, то ли вернуться на кухню. Я не вернулась.
Прошло ещё несколько дней. Нейт перестал появляться за ужином. Мама ставила тарелку в холодильник, но тарелка так и стояла нетронутой. Папа Крис всё больше хмурился, но ничего не говорил. Я видела, как он провожает Нейта взглядом, когда тот проходит мимо.
А потом я услышала их разговор.
Я сидела в своей комнате. Дверь была приоткрыта, и голос Кристофера донёсся снизу — не громкий, но какой-то надтреснутый. Я вышла на лестницу.
— Натаниэль, подожди. — Голос отца звучал устало. — Нам нужно поговорить.
— Я устал. Давай завтра.
— Завтра ты опять уйдёшь. А я хочу понять, что происходит.
— Ничего не происходит.
— Ничего? Ты приходишь пьяным. Джаспер сказал, что ты ввязался в драку у клуба. Ты не ночуешь дома. Это «ничего»?
Пауза. Я стояла на ступеньке, вцепившись в перила.
— Это моё дело, — голос Нейта был глухим.
— Ты мой сын. Твои дела — мои дела.
— Я не просил тебя...
— Знаю. Не просил. Но я всё равно твой отец. И я волнуюсь. Мы все волнуемся. Грейс не спит. Эви...
— При чём здесь она? — голос Нейта резко изменился. Стал выше, острее. Как будто я была болевой точкой, на которую надавили.
— При том, что она видит, как ты себя ведёшь. Ты думаешь, ей всё равно?
— Мне плевать, — бросил Нейт. Слишком быстро. Слишком громко. Как человек, который врёт и знает, что врёт плохо.
— Неправда. Тебе не плевать. Ты просто...
— Что — просто? — перебил он. — Что ты хочешь услышать? Что я устал? Что мне тесно в этом доме? Что я не знаю, как быть? Вот, я сказал. Теперь ты доволен?
Тишина. Я слышала, как Кристофер вздохнул — тяжело, протяжно.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты остался. Остался и поговорил со мной. Не как с отцом — как с человеком. Просто расскажи, что с тобой.
— Я не знаю, что со мной! — почти выкрикнул Нейт. — Я не знаю, понимаешь?! Я хожу и не понимаю, что я чувствую, что я делаю, почему я... — он осёкся. Я услышала его дыхание — частое, сбитое. Как у человека, который пробежал стометровку и остановился у края.
— Почему ты — что? — спросил Кристофер.
Молчание. Долгое.
— Ничего, — сказал Нейт. Голос стал глухим. — Просто ничего. Я в порядке.
— Ты не в порядке.
— Пап, пожалуйста. Я правда устал.
И что-то в его голосе — не злость, не агрессия, а просьба, — заставило Кристофера замолчать.
— Ладно, — сказал он наконец. — Иди. Но знай: я здесь. Когда будешь готов — я здесь.
Я услышала шаги. Нейт вышел из кабинета и увидел меня на лестнице. Наши глаза встретились.
Я думала, он накричит. Скажет: «Опять подслушиваешь?» Но он не сказал ничего. Просто посмотрел — и в этом взгляде было что-то такое, отчего у меня сжалось горло. Не злость. Не холод. Защита. Как у человека, который выставил щит и ждёт удара.
Он прошёл мимо, не задев меня. Поднялся по лестнице. Хлопнула дверь его комнаты.
Я спустилась вниз. Дверь кабинета была открыта. Кристофер стоял у окна, упершись ладонями в подоконник. Плечи опущены. Никогда не видела его таким — как будто с него сняли броню.
— Пап Крис?
Он обернулся. Лицо уставшее.
— Ты слышала?
— Немного.
— Я не знаю, как до него достучаться. Он закрывается. Раньше я мог пробить эту стену. Теперь — не могу.
— Может, ему просто нужно время.
— Может быть. Но я боюсь, что времени нет. Он ускользает.
Я не знала, что сказать. Подошла и встала рядом. Он положил руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую.
— Ты-то хоть не теряйся, ладно?
— Ладно.
Но я уже терялась. Прямо сейчас. Просто не показывала.
После того разговора я сидела в гостиной с книгой. Буквы расплывались. Вошла Грейс, села рядом. Помолчала. Потом взяла мои руки в свои — пальцы у неё были холодные, а ладони горячие. Так всегда бывает, когда человек волнуется, но не подаёт виду.
— Ты слышала их?
Я кивнула.
— С ним сейчас трудно. Он мечется.
— Почему ты всегда его защищаешь? — вырвалось у меня. — Он пьёт. Он хамит. Он говорит папе ужасные вещи.
Грейс помолчала. Потом сказала:
— Когда ты была маленькой, ты как-то разбила мою любимую чашку. Ту, с розами, помнишь? Ты залезла на стул и потянулась к буфету, а чашка упала. Ты так испугалась, что спряталась в шкафу. Я искала тебя полчаса. А когда нашла — ты сидела там и плакала. Не потому, что боялась наказания. А потому, что думала, что я теперь буду любить тебя меньше.
— Я помню.
— Нейт сейчас — как ты в том шкафу. Он разбил что-то. И думает, что мы все теперь будем любить его меньше.
— Это другое. Он взрослый.
— Ему семнадцать, Винни. В семнадцать взрослость — это костюм, который жмёт в плечах. А внутри — всё тот же мальчик, который потерял мать при родах и теперь не знает, как быть с любовью, которую ему дают.
Я молчала. Грейс гладила мои пальцы.
— Я не прошу тебя его прощать. Просто... попробуй не ненавидеть. Ладно?
— Ладно.
Он объявил, что уезжает, через две недели.
Он постучал в мою дверь — в кои-то веки.
— Можно?
— Заходи.
Вошёл и сел на стул у стола. Молчал. Я ждала. Он крутил в пальцах какую-то бумажку — наверное, билет или подтверждение. Я сразу поняла: ничего хорошего.
— Я уезжаю, — сказал он.
— Куда?
— За границу. Учиться.
— Надолго?
— Не знаю.
— На месяц? На полгода? На год?
— Я правда не знаю.
— А когда ты узнал?
— Что?
— Что ты уезжаешь. Когда ты решил? Вчера? Неделю назад? Месяц?
— Какая разница?
— Такая, что ты нам ничего не сказал! Ты просто поставил всех перед фактом!
— Я сейчас говорю.
— Сейчас — это когда? Когда чемоданы уже собраны? Когда билеты на руках?
Он скомкал бумажку в кулаке.
— Почему ты злишься?
— Потому что ты сбегаешь! — я встала с кровати. — Ты не уезжаешь учиться, ты сбегаешь! От папы, от мамы, от меня, от всего!
— Может, и так.
— И тебе плевать?
— Мне не плевать, — он наконец поднял глаза. — Но я не могу иначе.
— Почему?
Он молчал.
— Почему, Нейт?
— Потому что я не знаю, как иначе! — он тоже встал. Теперь мы стояли друг напротив друга. — Я не могу здесь больше. Мне тесно. Мне душно. Я не знаю, что со мной происходит, но я не хочу, чтобы это происходило здесь. С вами.
— Что — это?
— Я не могу объяснить.
— Ты никогда ничего не можешь объяснить! Ты просто закрываешься и уходишь!
— Значит, так проще.
— Кому? Тебе?
— Всем.
Я замолчала. В горле стоял ком. Я хотела закричать, но голос сел.
— Когда ты уезжаешь? — спросила я тихо.
— Через два дня.
— Два дня. Ты дал нам два дня.
— Виви...
— Уходи.
— Я хотел...
— Уходи, Нейт.
Он постоял ещё секунду. Потом развернулся и вышел. Дверь закрылась. Я села на кровать и уставилась в стену. Два дня. У меня было два дня.