Страница 10 из 55
Глава 3.
11 лет назад.
Мне было четырнадцать, когда я перестала носить мишку с собой, но всё ещё прижимала его к щеке перед сном. Он сидел на полке у кровати — потёртый, с заштопанным ухом, с болтающейся пуговицей-глазом. Иногда мне казалось, что он единственный, кто не изменился.
Всё остальное изменилось.
Я больше не пряталась за мамину юбку. Не забиралась с ногами на диван, когда приходили гости. Не плакала из-за разбитой коленки — просто заклеивала пластырем и шла дальше. Черты лица стали резче, взгляд — тяжелее. Я смотрела в зеркало и видела кого-то нового. Ещё не взрослого, но уже не ребёнка.
Натаниэлю было семнадцать. Он вытянулся так, что мне приходилось задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Плечи раздались, голос стал низким, грудным. Он больше не был угловатым подростком — он становился мужчиной. И это чувствовалось во всём: в том, как он двигался, как говорил, как смотрел.
Особенно — как смотрел.
Раньше его взгляд был снисходительным, по-братски терпеливым. Теперь — другим. Тяжёлым. Пристальным. Он смотрел дольше, чем нужно, а потом резко отводил глаза, будто обжигался. Мне казалось, что он злится на меня за что-то. За что — я не понимала.
В то лето он стал чаще оказываться рядом.
Когда я возвращалась из школы — он стоял у ворот, будто случайно. Когда я собиралась к Лорел — он спрашивал, куда и с кем, и на сколько. Когда я задерживалась — его телефон звонил первым.
— Ты где? — голос в трубке напряжённый.
— У Лорел. Мы уроки делаем.
— Почему не дома?
— Потому что здесь учебник, которого у нас нет.
— Ладно. Возвращайся до темноты.
— Нейт, ещё шесть вечера.
— До темноты, — повторял он и вешал трубку.
Я злилась. Что за допрос? Кто он мне — начальник?
Однажды я вышла из школы, а он стоял у ворот. Руки в карманах, спина прямая. Без рюкзака, без друзей. Один.
— Ты чего здесь?
— Домой идём.
— Я хотела с Лорел...
— Домой идём, Виви.
Я пошла. Он — рядом. Молча. Я смотрела под ноги и чувствовала: это не забота. Это что-то другое. Что — я не понимала.
Первый большой конфликт случился в начале лета.
Мама купила мне новое платье — лёгкое, летнее, на тонких бретельках, с юбкой чуть выше колена. Голубое, в мелкий цветочек. Я надела его и спустилась вниз, чтобы показаться.
— Ну как? — я покружилась перед мамой.
— Прекрасно, — Грейс улыбнулась. — Очень тебе идёт. Правда, Крис?
Папа Крис поднял глаза от газеты.
— Красавица, — сказал он. — Вся в маму.
Я засмеялась и вышла на террасу. Солнце припекало. Я подставила лицо ветру и закрыла глаза. Хорошо. Так хорошо, что хотелось петь.
— Что это на тебе?
Я вздрогнула и обернулась. На террасе стоял Нейт. Волосы взъерошены, челюсть сжата. Он смотрел на платье.
— Платье. Мама купила. Нравится?
— Нет.
— А мне нравится.
— Оно слишком... — он осёкся. Кадык дёрнулся.
— Слишком — что?
— Короткое. И бретельки эти дурацкие. Переоденься.
— Ты серьёзно?
— Вполне.
— Нейт, это просто платье.
— Я сказал — переоденься.
— А я сказала — нет. Это мой дом, моя одежда, моё тело. Ты мне не указ.
Он шагнул ближе. Теперь я чувствовала запах — его запах, резкий, с нотками хвои и ещё чего-то неуловимого.
— Виви.
— Что — Виви? Ты мне угрожаешь?
— Я прошу.
— Нет.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом резко выдохнул, развернулся и ушёл в дом. Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло.
Я осталась на террасе. Руки дрожали. И я не знала от чего: от злости или от чего-то ещё.
Через пару дней я увидела его с девушкой.
Я возвращалась из школы. Сумка оттягивала плечо, солнце пекло затылок. У поворота к нашему дому, под старым дубом, стояли двое. Он и она. Девушка была старше меня — может, его ровесница. Тёмные волосы, красная помада, короткая юбка. Она смеялась и трогала его за плечо.
А потом он её поцеловал.
Я замерла. Он целовал её по-настоящему, как целуют в кино. Его рука лежала на её талии. Её пальцы запутались в его волосах.
Я развернулась и ушла. Не побежала — пошла. За угол, подальше от этого дуба, от этого поцелуя, от этой картинки, которая врезалась в память.
Вечером за ужином я молчала.
— Ты чего грустная? — спросила мама.
— Голова болит.
Я поднялась из-за стола и ушла к себе. Села на кровать и достала с полки старого мишку. Прижала к щеке. Он пах пылью и воспоминаниями. И я сидела так долго, глядя в стену.
Прошло несколько дней. Нейт стал ещё более отстранённым. Пропадал вечерами, возвращался поздно. Иногда от него пахло сигаретами. Иногда — чем-то покрепче. Папа Крис хмурился, мама качала головой.
За ужином мы сидели вчетвером — редкий случай в последнее время. Нейт ковырял вилкой котлету и молчал. Папа Крис поглядывал на него поверх газеты.
— Ты вчера поздно вернулся, — сказал он наконец.
— Ну и что.
— Ничего. Просто интересно — где ты был.
— Гулял.
— С кем?
— С друзьями.
— Джаспер заходил днём. Сказал, что ты ушёл один.
Нейт бросил вилку. Она звякнула о тарелку.
— Ты что, следишь за мной?
— Я не слежу. Я спрашиваю.
— Это одно и то же! — он встал. — Ты всё время спрашиваешь! Где, с кем, почему. Я не ребёнок!
— Ты мой сын. Веди себя соответственно.
— Я не просил тебя быть моим отцом! — выкрикнул Нейт и осёкся.
Тишина. У мамы задрожали губы. Я замерла с вилкой в руке.
Папа Крис отложил салфетку. Медленно. Спокойно. Только желваки на скулах заиграли.
— Сядь.
— Я не хочу.
— Сядь.
Нейт сел. Но взгляд был волчий — загнанный и злой одновременно.
— Завтра поговорим. Когда остынешь.
Нейт ничего не сказал. Встал и вышел. Хлопнула дверь.
А потом он пришёл домой пьяный.
Было около часа ночи. Я не спала — лежала и слушала сверчков за окном. В горле пересохло. Я встала, накинула халат поверх пижамы и спустилась на кухню.
На кухне горел свет.
Он стоял у стола, опершись на него руками. Бутылка, стакан. Рубашка расстёгнута. Когда я вошла, он поднял голову и посмотрел на меня — мутно, тяжело.
— Какого чёрта ты не спишь? — вместо «привет».
— Пить захотела.
Я прошла к столу. Халат накинула кое-как, он сползал с одного плеча. Под ним — пижама: короткие шорты, топ на тонких бретельках. Я собиралась спать, а не устраивать ночные дебаты.
— Пьёшь? — спросила я.
— А что, нельзя?
— Можно. Только обычно люди пьют, когда есть повод.
— У меня есть.
— Какой?
— Не твоё дело.
Я открыла шкаф, достала стакан. Он следил за мной. Я чувствовала его взгляд на затылке, на шее, на голых плечах.
— Хватит на меня так смотреть, — сказала я, не оборачиваясь.
— Как — так?
— Как будто я тебе мешаю.
— А ты и мешаешь.
Я повернулась.
— Чем? Тем, что существую?
Он не ответил. Взял стакан, отпил. Кадык дёрнулся.
— Ты пьян, — сказала я.
— И что?
— Тебе надо спать.
— Я сам разберусь.
— Ага, я вижу. Стоишь посреди кухни в час ночи и огрызаешься на всех подряд.
— Только на тебя.
— Что?
— Только на тебя, — повторил он. — Потому что ты вечно. Вечно рядом. Вечно лезешь. Вечно смотришь.
— Я смотрю? — я шагнула ближе, не думая. — Это ты на меня смотришь! Постоянно! На платье моё смотрел, на пижаму смотришь, как будто я...
— Что — ты? — он шагнул ко мне. Глаза блестели — не от слёз, от злости. Или от алкоголя. Или от того, что сильнее и того, и другого. — Договаривай. Как будто ты — что?
Я замолчала. Он стоял слишком близко. Я чувствовала запах — виски, мята и тот самый, его собственный, от которого всегда перехватывало горло.