Развратный папочка

Мой подгузник отстегивается рывком, и большая рука Дяди Макса ложится на голую кожу, посылая дрожь страха по хребту.

— Девочки, вы наша ответственность, — говорит он, голос ещё твёрже и беспощаднее, чем у моего Папочки. — Когда мы даём указания, это всегда для вашего блага, и ожидаем повиновения независимо от того, кто дал. Держите это в уме.

С этими словами вес его руки с моей задницы исчезает. Но ненадолго.

Шлёпает он по правой ягодице, достаточно сильно, чтобы я подпрыгнула на колене. Святой чёрт, Дядя Макс шлёпает сильно. Точно запомню, если захочу ещё влипнуть.

Лишь несколько шлепков превращают меня в извивающийся визжащий комок конечностей и тюля через его колено. Попка горит с каждым ударом твёрдой ладони по голой коже, и если б могла говорить, уже молила о пощаде, обещая быть хорошей навсегда.

Виктория, напротив, не с кляпом, и молит за нас обеих.

— Айя, айя, айя, Дядя Джаспер, простите! Пожалуйста, мы больше так никогда не сделаем!

— Рад слышать, малышка. Но твой Папочка и я сделаем так, чтобы урок запечатлелся.

Особенно сильный шлепок по нижнему изгибу попки, и я чуть не скатываюсь с колена Дяди Макса. Но он только на минуту останавливается, чтобы крепче схватить и сместить, так что лежу через одно бедро, ноги заперты под другим.

Поза не только сковывает движения, но и даёт доступ к чувствительной зоне, где попка соединяется с бёдрами, и он лупит туда с таким рвением, что я мгновенно ломаюсь в слёзы, рыдая вокруг соски.

Мне прилетает ещё несколько тяжёлых шлепков, пока он качает меня туда-сюда.

— Шшш. Всё хорошо, солнышко. Ты так хорошо выдержала порку для меня, Джуджу. Так горжусь тобой.

От слов что-то устаканивается внутри, и несмотря на ноющую боль в заднице, слёзы высыхают.

Шмыгая, смотрю вверх и стучу по соске, безмолвно прося снять.

— Урок с сарказмом усвоила? — спрашивает он, голос строгим и нежным одновременно.

Энергично киваю, и он хмыкает, расстёгивая пряжку кляпа, мягко вытаскивая изо рта.

— Прости! — вою я, как только освободилась, бросаясь обнимать, рыдая ему в шею.

— Знаю, солнышко. Всё прощено.

Но не совсем. Всё ещё шмыгая, отстраняюсь и тру текущие глаза.

— Папочка всё ещё з-злится на меня?

— Почему не спросишь сама?

Сильные знакомые руки подхватывают меня с колена Дяди Макса, прижимая слишком близко.

Взгляд в сторону и я вижу Викторию в той же позе с Папочкой, который качает её нежно, пока она бормочет что-то неслышное.

— Что хотела спросить, принцесса?

— Ты всё ещё злишься на меня?

Чувствую себя жалкой, спрашивая это.

— Нет, принцесса, не злюсь. Наоборот, так горжусь, ты так хорошо выдержала порку от Дяди Макса. Он сильно шлёпает, да?

— Угу. Слишком сильно.

Хмыкнув, Папочка целует в волосы.

— Хм. Может, мне поднять планку. Чтобы не отставать от Дяди Макса.

— Нет, Папочка! Ты тоже сильно шлёпаешь!

— Почему мне кажется, что ты говоришь это, чтобы избежать оставшейся порки?

Я захораниваюсь в его плечо со стоном. С ноющей попкой ясовсем забыла про второе наказание.

— А если я пообещаю никогда-никогда больше не быть непослушной? Пропустим следующую порку?

— Прости, принцесса. Это так не работает.

— Могло бы работать, если б захотел. Ты Папочка. Ты правила устанавливаешь.

Схватив меня за подбородок, он откидывает мою голову и серьёзные глаза впиваются в мои.

— Точно. И когда Дяди с Тетей здесь, они тоже правила ставят. Поэтому попку шлёпают дважды — и напомминает, что слушаться нужно не только Папочку, но и их тоже. Это то, о чём ты подумаешь в углу немного, перед финалом наказания.

img_7.jpg

Джаспер

К моему удивлению, Джульетта соскальзывает с колена с вздохом, без протестов, и идёт в угол, куда я указал. Виктория так же, и по нашей инструкции обе девочки держат платьица вверх, обнажая голые пылающие попки перед комнатой.

— Зрелищно, да? — спрашивает Максвелл, и в низком рыке звучит нотка гордости.

— Ещё бы. Мог бы сидеть весь день, любуясь этими красивыми красными попками на показ.

— То же. Но для наших малышек многовато, зная, что вторая порка впереди. Лучше закончить и облегчить страдания.

— Согласен.

Ещё один долгий взгляд на красивую красную попку принцессы, я следую за ним на кухню, где берём тяжёлые деревянные лопатки для финала наказаний наших малышек, возвращаемся в столовую и садимся на стулья.

— Идите сюда, девочки, — зовёт Максвелл, когда готовы.

Обе медлят мгновение, глядя друг на друга. Словно безмолвно соглашаются, кивают и шаркают к нам вместе.

— Девочки, вы были очень непослушны сегодня, — говорю я, заставляя голос оставаться строгим несмотря на жалость от их шмыганий и хныканья.

— А если б мы не следили? Если б вы напились шампанского и заболели? Джульетта, а если б твои действия сделали Викторию больной, ты понимаешь как это было небезопасно?

Глаза Джульетты наполняются свежими слезами, и она кивает.

— Да, Папочка, — хрипло шепчет.

— Виктория гостья в нашем доме. Твоя ответственность — чтобы вы обе следовали правилам. Поэтому получишь вдвое больше Виктории. Максвелл?

— Думаю, десять ударов лопаткой для моей маленькой воровки.

— Значит, двадцать тебе, принцесса. Наклоняйся.

Доказательство, насколько жаль ей — не знаю, себя или действий — это то, что Джульетта ложится через колено без протеста.

Я приподнимаю их юбки и осматриваю покрасневшую попку Джульетты. К сожалению для неё, скоро она станет ещё краснее.

С этой мыслью я сдвигаю её вперёд, упираясь одним коленом в пол, а другим прижимая её ноги.

— Дай руку, Джульетта, — говорю я. — Не хочу, чтобы ты ударялась пальцами о лопатку.

Она с хныканьем подчиняется: одна рука лежит на полу, другая тянется назад. Я переплетаю наши пальцы, успокаивающе сжимаю её руку и прижимаю к её пояснице.

— Двадцать ударов лопаткой, и всё, принцесса.

Прицеливаясь, я ударяю лопаткой по её коже почти синхронно с Максвеллом, который бьёт Викторию по её вздёрнутой попке.

Наши малышки воют, их ножки трепещут по полу. Не помню, видел ли я когда-нибудь более совершенное зрелище.

С каждым ударом лопатки по голой попке Джульетта краснеет сильнее, её извивания и вопли становятся всё яростнее.

— Прости, Папочка! — кричит она. — Никогда больше не буду непослушной, обещаю!

Но это не та клятва, которую я ожидаю от Малышки, особенно от моей. Она задира до мозга костей, и хотя сейчас, конечно, жалеет о своём выборе, я не сомневаюсь: как только память о порке поблёкнет, её обещание вести себя хорошо улетучится вместе с ней.

И я не хотел бы, чтобы было иначе.

К пятнадцатому удару она обмякает у меня на колене, рыдая в голос. Меня тянет сократить наказание, но я обещал двадцать ударов, а хороший Папочка всегда держит слово.

Поэтому последние пять приходятся по самым чувствительным местам — там, где она точно будет помнить это наказание весь день, прежде чем я прижму её к себе в утешительных объятиях.

— Вот так, моя хорошая девочка, — бормочу я, нежно покачивая её.

Напротив, Максвелл делает то же самое со своей маленькой Викторией, которая тоже глотает рыдания в руках Папочки.

Наши взгляды встречаются над их головами, и когда он улыбается, я чувствую родство, которое глубже прежнего.

Нашим малышкам требуется больше времени, чем обычно, чтобы успокоиться. Наконец, Максвелл встаёт, держа Викторию на руках.

— Думаю, наши малышки готовы ко сну, — говорит он. — Спасибо за приём, Джаспер.

— С удовольствие, — отвечаю я. — Джульетта, скажи до свидания Дяде Максу и Тори, принцесса.