Развратный папочка

Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Столько хлопот из-за того, чтобы быть хорошей девочкой Папочки.

— Мне жаль, — ною я, шаркая своими блестящими туфлями Мэри Джейн по кафельному полу. — Я не хотела быть плохой!

— Независимо от того, хотела ты быть непослушной или нет, я дал тебе более чем достаточно шансов изменить свое поведение. Тебе следует считать себя счастливой, что ты еще не у меня на коленях, получая шлепки по голой заднице прямо перед Милли.

Как бы нелепо это ни казалось, я действительно понимаю, какая я счастливая, что он еще не выполнил свои угрозы отшлепать меня на людях.

— Да, Папочка.

— Хорошая девочка. Теперь повернись, чтобы Папочка мог расстегнуть твое платье.

Не желая больше нажимать на его кнопки, я подчиняюсь, поворачиваясь к нему спиной, чтобы он мог раздеть меня. Уголком глаза я замечаю, что Милли наблюдает за нами со странным выражением лица. Если бы я не знала лучше, я бы поклялась, что она смотрит на нас с чем-то почти похожим на… тоску.

Этого не может быть. Никто в здравом уме не захотел бы этого. Правда?

Джаспер сдергивает с меня платье, отвлекая меня от любопытной реакции Милли. От моего внимания сегодня утром, посреди хаоса пробуждения в виде малыша взрослого размера, ускользнуло то, что мой брат забыл надеть на меня бюстгальтер. Что означает, что теперь я стою посреди этого так называемого кабинета врача в одном подгузнике.

Убейте. Меня. Сейчас.

Не то чтобы у меня была проблема с топлес перед незнакомцами. Бог свидетель, я была на достаточном количестве нудистских пляжей и загорала обнаженной на достаточном количестве яхт в своей жизни, чтобы избавиться от любого смущения на этот счет. Подгузник — вот что меня достает. Если бы кто-нибудь спросил меня два дня назад, смущает ли меня что-нибудь, я бы рассмеялась им в лицо.

Теперь я определенно не смеюсь.

img_7.jpg

Джаспер

Никогда не думал, что доживу до того дня, когда Джульетту Блэквуд что-либо смутит. Но вот она стоит, и её лицо полыхает красным, пока она скрещивает руки на своём подгузнике. Я замечаю, что она прикрывает не обнажённую грудь, которую, как я полагаю, большинство Малышек в её положении попытались бы скрыть в первую очередь. Джульетта, однако, кажется гораздо более обеспокоенной тем, что на виду оказался подгузник, а не её собственное тело. Отложив эту информацию на задворки сознания, я делаю мысленную пометку позвонить Солен позже. Возможно, некоторые из её платьев можно переделать так, чтобы подгузник всегда был полностью на виду. А пока передо мной непослушная Малышка, нуждающаяся в осмотре.

— Подгузник тоже нужно снять, принцесса, — напоминаю я ей, потянувшись к застёжкам.

На лице Джульетты промелькивает облегчение.

— Я не против.

Краснота на её щеках становится гуще, и она на секунду выглядит робкой, прежде чем поправляет себя.

— Я имела в виду: да, Папочка.

— Хорошая девочка.

В глубине моей головы звучит тихий, неприятный голос, говорящий, что её внезапная покорность — всего лишь игра. Очередная манипуляция в длинной череде схем, которые она использовала, чтобы добиваться своего от наших родителей, а теперь и от меня. Это может быть её хитрым ходом. Но на данный момент я довольствуюсь тем, что подыгрываю ей. И, возможно, если я буду хвалить её достаточно часто, в какой-то момент она действительно захочет быть моей хорошей малышкой. Папочка может помечтать, не так ли?

Когда подгузник снят, Джульетта мгновенно расслабляется, и вновь появляется уверенная в себе женщина, которую я привык видеть, когда она встаёт на весы. Милли записывает цифру, прежде чем проводить нас в смотровой кабинет, где я сажусь и держу Джульетту на коленях, пока Милли измеряет ей давление.

— Немного завышено, но такое бывает, когда задействованы сильные эмоции. Доктор Ди скажет вам, если сочтёт, что за этим нужно следить. Теперь мне просто нужно измерить ей температуру. Вы бы предпочли уложить её на стол или подержать на коленях?

Я слишком наслаждаюсь мягкой тяжестью Джульетты в своих руках, чтобы отпустить её прямо сейчас.

— На коленях вполне сойдёт.

— Прекрасно. Как только вы устроите её в нужном положении, я смогу либо сама измерить температуру, либо показать вам, как это делается.

— Я бы хотел, чтобы вы меня научили, если вы не против.

Одобрительная улыбка озаряет лицо Милли.

— Я совсем не против. Доктор Ди считает, что все Папочки и Мамочки должны знать, как измерять температуру своим Малышкам.

— Вы ведёте себя так, будто для измерения температуры нужна учёная степень в медицине, — говорит Джульетта, закатывая глаза. — Не то чтобы это было так уж трудно — засунуть кому-то термометр в рот.

Я ловлю взгляд Милли за мгновение до того, как она опускает голову, чтобы скрыть улыбку. В чём я не могу её винить, учитывая, что мне требуется всё моё самообладание, чтобы не рассмеяться над наивностью Джульетты.

— Термометр вставляется не в рот, принцесса.

— Конечно, в рот. — В голосе Джульетты слышны нотки раздражения, которые она не может скрыть. — Куда ещё можно засунуть термометр?

Если и есть вещь, в которую Блэквуды верят превыше всего, так это в то, что действие — всему голова. Сидеть и обсуждать свои планы ничего не значит без действий. С этой мыслью я перекидываю Джульетту через колено, фиксируя её на месте и зажимая её ноги между своими.

— Самый точный способ измерить температуру Малышке — это через её попку. Не так ли, Милли?

— Да, мистер Блэквуд.

— Что? — Вскрик Джульетты пронзает воздух, пока она бьётся у меня на коленях. — Ты ничего не будешь туда совать, Джаспер! Отпусти меня!

Два жёстких шлепка, по одному на каждую ягодицу, быстро её успокаивают.

— Ты ходишь по очень тонкому льду, маленькая девочка. Как ты меня называешь?

Следует долгая пауза, прежде чем до моих ушей доносится её гораздо более уважительный, хотя и несколько напряжённый голос.

— Пожалуйста, не суй ничего мне в попку, Папочка.

Чувство щемит мне сердце. Она действительно звучит расстроенной, и, как бы сильно я ни наслаждался тем, что ставлю свою дерзкую младшую сводную сестру на место, я не полный монстр.

— Боюсь, тебе придётся привыкнуть к тому, что в твоей попке будут находиться разные вещи, принцесса.

Включая член Папочки. Но я опасаюсь, что эта мысль может окончательно вывести её из равновесия, поэтому пока держу её при себе.

— А теперь будь для меня хорошей девочкой и не сопротивляйся, и, возможно, мы получим угощение, когда вернёмся домой.

Она тихо шмыгает носом.

— Какое угощение?

— Ты помнишь, когда наши родители только поженились и через несколько недель мы все поехали в Париж на семейный отдых? Чтобы сблизиться, как они нам сказали, хотя мы с тобой всю дорогу шутили, что это просто хорошая пресса.

— Да. Я помню. Ты повёл меня в катакомбы, хотя сам был в ужасе.

Я даю её попке ещё один небрежный шлепок, когда в моей груди закипает смех.

— Я не был в ужасе, я просто не мог понять, почему такая милая маленькая девочка, как ты, захотела заняться чем-то настолько объективно ужасным. В любом случае, позже мы с тобой зашли в то маленькое кафе, и там был самый невероятный мильфей. Я думал, ты на месте умрёшь от удовольствия, когда попробовала его.

— Я помню. Я возвращалась туда несколько раз только ради него. Никто другой не готовит его так же.

— Я знаю. Вот почему шеф-повар Майкл сейчас висит на телефоне с кондитером того самого ресторана, выясняя точный рецепт. Если ты сможешь вести себя прилично до конца визита Доктора Ди, сегодня вечером ты получишь на десерт очень большой кусок. Как тебе такое, принцесса?