По взаимному согласию

— Я пока переоденусь, — бросаю я, уже выходя из спортзала. — Скоро вернусь.

На деревянных ногах, с прямой спиной, иду за сумкой в прихожую.

Место, где я могу перевести дух, неизменно — это свободная гостевая комната. Здесь я снимаю джинсы и свитер, облачаюсь в спортивную форму и завязываю оверсайз футболку узлом на талии.

На самом деле упражнения для Филатова с самого начала не складываются так, как планировалось.

Я уступаю, потому что он уже стоит у брусьев. На ходу корректирую в голове последовательность и перестраиваюсь, хотя это не совсем то, что нужно.

В любой другой день я бы ругалась и спорила, но сегодня не хочу. Поэтому поддаюсь и пасую, чтобы сгладить обстановку и не превращать занятие в поле боя. То, что в итоге оно всё-таки им станет, я ощущаю почти физически.

Дима внимательно слушает, но вопросов не задаёт. Наблюдает за мной хмуро и сосредоточенно. Я работала с ним в разных состояниях, но никогда ещё подступать ближе или прикасаться к нему не было так страшно, как сейчас, словно можно обжечься кипятком.

Мышцы каменные, брови сведены к переносице, а челюсти плотно сжаты. Клубящаяся в нём энергия кажется враждебной, хотя я никогда не была и не буду ему врагом. И нейтральность, которую я предпочитаю, не равна выбору.

— Начнём с неглубоких отжиманий, — сухо предлагаю, сохраняя дистанцию в полтора метра. — Всё, что от тебя требуется — не усердствовать.

Это плёвое задание, которое Филатов выполняет со свойственным ему героизмом. Но я не волнуюсь. Что-что, а руки у него сильные. Руки, плечи, спина — надёжные. Почти до автоматизма.

Пользуясь тем, что его внимание сосредоточено на упражнении, я перевожу взгляд на выпуклые вены на предплечьях и напряжённые бицепсы, натягивающие ткань футболки.

Память вычеркнула интонации, требовательность и настойчивость, с которой он открывался тем вечером в ресторане. Но отдельные фразы я помню почти досконально. Они периодически долбят по вискам, не давая покоя.

Есть потребность называть вещи своими именами…

Хочешь сказать, что влюбился?

А что, блядь, не похоже?

Я сглатываю ком в горле.

Эти признания вполне в его духе. Не ласковые и не нежные. Грубые, необтёсанные. Но от этого не менее искренние.

Я была к ним не готова. Так же не готова ни прекращать, ни рвать любые контакты. Мне хочется застыть на одном месте, в прежней позиции, если такое возможно. Хотя что-то подсказывает мне, что вряд ли.

Привычная система координат в моей голове дала сбой, поэтому я больше не понимаю, какую роль теперь отвести Филатову. В студенчестве он был для меня злом, исчадием ада. Наглым мажором, который вечно лез на рожон и с улыбкой методично отравлял нам с Даней жизнь.

Во взрослом возрасте он стал другим, но всё таким же слегка нахальным и чересчур самоуверенным, даже несмотря на травму. С острым языком и хищной иронией. И, как ни странно, отличным любовником, который точно знал, когда этот язык лучше оставить при себе, а когда — использовать со знанием дела.

Я не успела перестроиться из этого периода в тот, где Дима вдруг признаётся во влюблённости. По правде говоря, я никогда не рассматривала его в другой роли. А он… Боже, он уже всё для себя решил.

Шумно выдохнув, я озвучиваю следующую часть упражнения. Она связана с ходьбой у опоры. Цель проста — научить тело доверять ногам. Однако на этом этапе что-то даёт сбой. Филатов игнорирует подсказки и уходит в себя, поэтому движения становятся несогласованными.

Мне приходится подойти к нему вплотную. Обхватить руками талию, направить бёдра и строже отдать команду.

Повторить её дважды, чёрт возьми.

Это злит не только Филатова, но и меня. Злит до острого, разрастающегося жара под кожей, потому что, как бы правильно я его ни направляла, происходящее не приближает нас ни на шаг к улучшению, а признаки регресса становятся более выраженными.

— Давай перейдём на маты, — предлагаю я, фиксируя взгляд на его шее. — Так будет легче перезапустить упражнение.

Импровизация, которую я включаю, больше похожа на плохую актёрскую игру.

Не нужно быть врачом, чтобы понять, что сегодня ходьбы у опоры уже не будет.

Дима цедит воздух сквозь стиснутые зубы и возвращается к ходункам, хотя я бы предпочла предложить ему кресло. Он медленно переставляет ноги, преодолевая расстояние от брусьев до специальной скамейки, а уже оттуда — к матам.

Пока я собираю атрибуты для следующих заданий, почти детских по своей простоте, меня не оставляет ощущение, что ни завтра, ни послезавтра, ни после-послезавтра общаться с этим сложным пациентом не станет легче. Хотя до последнего я была уверена, что мы взрослые люди и сможем разделить рабочее и личное.

Но всё переплелось слишком тесно и мешает мне работать так, как я умею и должна. Потому что у меня никогда не было романов с пациентами, хотя некоторые из них приносили цветы и писали в личные сообщения далеко не только о лечении.

Тем не менее нам удавалось выруливать.

Воздух густеет от напряжения, когда я встаю напротив Димы и с силой сжимаю кожаный мяч.

— И что дальше? — спрашивает он, растирая ладонями лицо. — Будем лепить куличики? Или складывать кубики?

Похоже, что что бы я ни сказала, всё будет восприниматься с сопротивлением. К этому нужно быть готовой. Хотя и у меня есть предел прочности.

— Мы будем делать именно то, что приносит пользу, а не то, что тебе нравится. Я подстраиваю упражнения под твои возможности, а не под настроение.

— И какие у меня возможности? Очень хуёвые или просто хуёвые?

Я понимаю, что сейчас речь идёт уже не столько о реабилитации, сколько о чём-то пограничном. Пятьдесят на пятьдесят. Поэтому я взвешиваю каждое слово, прежде чем мягко вытолкнуть мяч и ответить:

— Такие, которые легко испортить, если торопиться.

— Ясно.

Филатов ловит мяч и не торопится возвращать его. Поза ленивая, энтузиазм — на нуле. Мы вяло перекидываемся, больше для галочки, чем ради результата, из-за чего моё спокойствие рассыпается на сотни мелких осколков.

— Если у тебя есть ко мне какие-то обиды, если было что-то, что тебе неприятно или задело твою честь и достоинство, — резко выдыхаю, — у меня не было намерения этого делать. Как и выбирать чью-то сторону. Потому что вы оба прошлись по мне с вполне конкретной целью — досадить друг другу.

— Если ты сравниваешь мои поступки с его и ставишь их на одну ступень, — Дима смотрит прямо, — то нам вообще не о чем общаться.

— Нет уж, — перебиваю я. — Давай продолжим, раз начали.

— О моих целях не тебе решать, — отрезает он и с силой швыряет мяч в стену прямо за моей спиной. Глухой удар эхом расходится по залу, прежде чем мяч возвращается ему в руки. — Но я и не говорил, что лично на тебя обижен.

— Этого и не нужно говорить, чтобы понять, — срываюсь я. — Потому что весь вечер ты ведёшь себя как мудак и сознательно мешаешь мне работать.

Я упираю руки в бока, окончательно теряя терпение.

Филатов кривит губы и медленно скользит по мне взглядом — снизу вверх.

— Ты же всегда знала, кто я. Мудак, говнюк, позёр. Я не изменился, Наина.

Мяч снова с силой летит в стену, отдаваясь звонким гулом. Это действует на нервы втройне. Почти доводит до бешенства.

— Мне сложно с тобой работать, — выдыхаю я со свистом, беспокойно жестикулируя руками, пока не развязываю узел на футболке.

— Хочешь уйти?

— Я уже не знаю, чего хочу!

Дима опускает взгляд в пол, задерживается на секунду, а потом резко вскидывает его обратно и припечатывает меня словами:

— Так и вали на все четыре стороны. Тебя здесь, вроде бы, никто насильно не держит.