По взаимному согласию

Я вытираюсь полотенцем до сухости и накидываю халат на голое тело, даже не задаваясь вопросом, нужно ли мне нижнее бельё. Ответ очевиден, и именно он подсвечивает мою тёмную сторону.

Где находится спальня Димы, я уже выучила наизусть, но мои шаги всё равно получаются слишком осторожными, словно я нарочно откладываю момент, который волнует меня сильнее, чем пугает. Волнует щекоткой изнутри, и это беспрерывный процесс с тех пор, как мы вернулись с прогулки.

Стучать в дверь не приходится, потому что она распахнута настежь.

Это ничто иное, как приглашение. Даже… обещание.

Пока в ванной шумит вода, я перебираю лекарства, половину из которых выписала сама.

И ванная, и спальня обустроены с учётом всех особенностей хозяина: поручни, прорезиненные коврики, продуманное расположение мебели. Тем не менее душ у Филатова неизменно занимает больше времени, чем у меня, хотя устать ждать я всё равно не успеваю.

Дима появляется в спальне, ничуть не удивлённый моим присутствием и не пытающийся скрыть лукавые всполохи в карих глазах, которые ясно подсказывают, что на меня у него много планов, и что я в приоритете.

— Ты уже делал себе укол? — спрашиваю я, слегка приподняв подбородок.

Проведя рукой по влажным волосам и оставив мелкие брызги на серой футболке, он бросает мне короткий ответ:

— Нет.

— Давай, я тебе поставлю.

Эти уколы вводят подкожно специальной шприц-ручкой в область вокруг пупка или в переднюю поверхность бедра. Места инъекций чередуют, чтобы не перегружать одну зону и не вызывать уплотнений кожи. Об этом Диме говорила и я, и эндокринолог. В моих словах сейчас нет никакого негативного подтекста. Я не хочу казаться зазнайкой, которая лучше всех знает, как нужно делать. Но, похоже, Филатов воспринимает это немного иначе. Во всяком случае, неловкость угадывается по глубокой складке, проступающей между его бровей.

— Тебя, вроде как, не нанимали круглосуточной сиделкой, — кусаясь, говорит он, пересаживаясь с коляски на край кровати и слегка поморщившись от усилий.

— Не нанимали, но мне несложно.

— Нравится делать больно?

— Очень. Ты даже не представляешь, сколько раз я смотрела на твой шов и думала, как бы провела эту операцию сама.

Судя по тому, что Дима стаскивает футболку через голову, он принял это предложение.

Я подхожу к тумбе и в верхнем ящике нахожу шприц-ручку с препаратом и спиртовые салфетки.

Несмотря на медленное скольжение откровенного взгляда по мне от макушки до пят, я действую механически, переключаясь в привычный режим специалиста, а не любовницы. Надеваю иглу, проверяю дозу, прокручиваю колёсико до нужного значения.

Расположившись между его широко поставленными ногами и выбрав точкой укола область ниже пупка, обрабатываю кожу спиртовой салфеткой, хотя на этом этапе слегка спотыкаюсь, потому что рядом с Димой я всегда слишком остро ощущаю его мужскую природу. Первобытную и необузданную, похожую на стихию, с которой управляться каждый раз — почти испытание. Не знаю, дело в густых волосках на его теле или в будоражащем запахе…

Я сглатываю, чувствуя, как печёт щёку.

Грудная клетка ходит ходуном. Крепкие мышцы отбрасывают тени, и кажется, что под пальцами отзовётся каждая волокнистая жила, стоит лишь позволить себе коснуться, надавить или погладить.

Возможно, это впервые, когда я рассматриваю его так близко и так тщательно, невольно проводя параллели со светлой кожей Дани и его аккуратными родинками. С ним всё всегда казалось понятным и безопасным, и это давно не заставляло сердце сбиваться с ритма. В отличие от того, что происходит сейчас, потому что меня одолевает чёртова тахикардия с эхом в передней грудной стенке.

— Слава сказал, что ты раньше работала в травматологии, — произносит Филатов, первым нарушая долгую паузу. — Что стало причиной ухода, если не секрет?

Я ввожу иглу под прямым углом и нажимаю на поршень.

— Папа как раз планировал открыть реабилитационный центр и подтолкнул меня к тому, чтобы сменить профиль. Хотя в травме мне нравилось, несмотря на то, что это была госка с авральным режимом и переработками. Было в этом что-то особенное. Адреналин, колоссальная ответственность. А ты… почему бросил вуз?

Поднимая на него взгляд, я неосознанно вспоминаю, что почувствовала тогда, когда узнала, что Дима отчислился. Наверное, это было облегчение. Да, скорее всего оно… Во всяком случае, мы с Даней ещё долго перемывали ему кости и строили разные версии, почему он это сделал.

— Начну с того, что это было самым правильным решением — не рисковать чужим здоровьем ради амбиций моих родителей, — поясняет Филатов.

— Твои родители — медики?

— Да. У нас все в семье врачи. Все, включая сестёр. Старшая, Марина — гинеколог. Средняя, Даша, дерматолог и, кроме того, преподаёт в вузе. Она работала преподавателем ещё тогда, когда мы учились.

— А чем в итоге закончишь?

— Тем, что я ввязался в сомнительную историю и оказался под следствием. Перспективы были туманными, но учёбу продолжать я всё равно бы не мог, так как отчисление было вопросом времени. Поэтому отец забрал мои документы, пока я находился под домашним арестом.

Прижав спиртовую салфетку к месту инъекции, я жду несколько секунд, выдыхая неровными короткими вздохами.

Что общего между мной — отличницей и правильной до чертиков, и им, нарушителем закона и человеком, живущим на драйве? Какие у нас вообще точки соприкосновения и чем эта связь закончится — до сих пор не пойму. Но, как ни странно, именно это будоражит каждую клетку моего тела. Разность полюсов. Невидимые импульсы притяжения. В те моменты, когда мы сталкиваемся, это похоже на резкий перепад давления с мгновенной отдачей, от которой внутри всё переворачивается. И вместо того чтобы отшатнуться, я каждый грёбаный раз делаю шаг в самый эпицентр.

— Мне кажется, тебя мало пороли в детстве, любимчик всей семьи, — заявляю со всей серьёзностью и откладываю шприц-ручку на тумбу.

Дима усмехается, но усмешка быстро гаснет, уступая тягучему напряжению.

Воздух трещит.

Ещё до того, как я успеваю подняться, он перехватывает моё запястье, направляет мою руку к своему паху и сплетает наши пальцы, шумно выдыхая.

Я вздрагиваю, сжимая член сквозь ткань штанов. Ответная дрожь по мужским бёдрам закручивает в моём животе горячий вихрь, разгоняя кровь до звона в ушах.

40

Не нужно быть особенно проницательной, чтобы догадаться, о чём думает Филатов, когда я стою перед ним на коленях, сжимая его член.

Точно не о том, как умело я ставлю уколы.

И явно не о том, что сегодня было бы неплохо провести тренировку.

Или хотя бы поплавать в бассейне.

Чёрт…

Он хочет большего. Доминирования и контроля.

Это прорывается в том, как он смотрит, в его собранной позе, в сосредоточенном выражении лица.

Какие фантазии приходят Диме на ум, какие цели он преследует и какие гештальты прошлого закрывает — всё это волнует меня в последнюю очередь. Ладно, пусть в предпоследнюю!

На первом месте — его взгляд, проходящий сквозь меня, как будто он снимает с меня защиту. Слой за слоем.

Звон в ушах нарастает, когда Филатов оттягивает резинку штанов, и гладкий, твёрдый член вырывается наружу, ударяясь о живот.

Темный подтон кожи, выпуклые по всей длине вены и аккуратная стрижка триммером — я успеваю обратить на это внимание, прежде чем перед глазами опускается пелена, а горячий вихрь в животе превращается в ураган, прокатывающийся по мне от груди и до кончиков пальцев.

— Хорошо, что ты не уролог, а то я бы решил, что ты собираешься ставить мне диагноз, — бросает Дима, глядя на меня сверху.