Поцелованный огнем

- Почему ты ничего не сказала? - звучит уже привычный вопрос с нотками обиды и претензии. Я тяжело вздыхаю и, притянув Олю к себе крепче, целую заплаканное личико. Какая-то часть меня хочет с не меньшей обидой спросить: “ А почему ты за столько месяцев ни разу не приехала к матери? Не позвонила, не спросила, как она?”, но мне ли осуждать дочь за дурной характер и готовность наступить на горло собственной песне, отстаивая то, во что веришь? Другой вопрос - намерена ли Оля что-то с этим делать, как-то работать над своими ошибками или так ничего и не поняла?

- Я скучала, - всхлипнув, признается она тихо, обнимая меня крепче. - Мне так тебя не хватало, мам.

Сглатываю тяжело подступивший ком и, втянув сладкий запах ее духов, вновь целую в маленький лобик. Несмотря на обиду, у меня тоже все это время сердце было не на месте. Да и как иначе? Она ведь часть меня, моя кровиночка, ради счастья которой я отдам все на свете. Вот только сейчас пришло понимание, что счастье моей взрослой дочери никак не связано с моей личной жизнью, поэтому уступать в этом вопросе я больше не собираюсь.

- Ты очень на меня обижена? - отстраняясь, спрашивает она чуть позже, отводя взгляд. Я же анализируя свои чувства, понимаю, что все зависит от того, какие выводы Оля для себя сделала. - Я хотела, как лучше, - не дождавшись от меня ответа, начинает она оправдываться. - Его прошлое, ты же читала, мам, кто угодно бы заволновался…

- Да, - не спорю, забить тревогу нормально, но есть одно “но”. - Вот только когда волнуются и переживают, Оля, не проворачивают за спиной родного человека такие расследования в компании людей, что предали твою мать. Ты могла прийти ко мне, поговорить нормально, высказать свои опасения, сомнения, настоять на проверке прошлого, но не кинуть мне в лицо досье, состряпанное знакомыми женщины, что всю жизнь терроризировала меня.

- Она не желала зла…

- Не надо, - сразу же останавливаю эту адвокатскую деятельность. - Ты знаешь ее, как свою бабушку, но не знаешь, как мою мать, поэтому даже не начинай.

- Хорошо, - едва слышно соглашается Оля, опуская голову ещё ниже, - Знаешь, мне самой стремно, это было тупо, на эмоциях. Я злилась, меня стригеррнуло. После всей этой истории с Настей… - она неопределенно взмахивает руками. - Неважно. Прости меня, мам! Я не хотела причинять тебе боль и уже тем более вести себя, как крыса. Я просто… я…

Она вновь заходится в слезах, а я и без слов все понимаю. Моя дочь эгоистка - это факт, но она не злая девочка, просто слишком принципиальная, гордая, травмированная и максималистка, что совсем не помогает ей в жизни.

- Ты же знаешь, я тебя всегда прощу, - нежно провожу ладонью по мокрой щеке, стирая слёзы и заставляя взглянуть на меня. - В конце концов, мы все неидеальны, но либо ты принимаешь этот факт, либо дистанцируешься от всего и всех, вот только тогда и от радости, и счастья, которые могли бы случиться с тобой. Жизнь многогранна, Олька, и люди тоже, не лишай себя этого, не ограничивайся строгими рамками, не прячься за ними. Дай шанс этому миру, он не кончается на одном промахе. Люди ошибаются, да, но в этом их точка роста, если они готовы что-то менять.

Оля кивает, утирая лицо и потихонечку успокаивается.

- Я подумаю над этим.

- Подумай, - киваю сухо и, с шумом втянув воздух, расставляю те самые точки. - Вот тебе пища к размышлению: сегодня на ужин приедет Богдан, ты можешь остаться и узнать, что он за человек и как ко мне относится. А можешь, опираясь на досье, продолжать думать черте что и злиться на мать. Выбор за тобой.

Что ж, вот я и сказала это! Облегчение как такового не нахлынуло, меня всё ещё скручивало в огненный жгут в ожидании ответа, но то, что я смогла обозначить свою позицию и границы, не спрашивая, и не прося, вызывало удовлетворение и чувство правильности происходящего.

- А ты значит свой, сделала в пользу Красавина? - поджав сурово губы, отзывается Оля c горечью.

- В свою, Оля, прежде всего, в свою, - вздохнув устало, не скрываю разочарования, хоть и знаю, что просто нужно дать время. Олька у меня горячая голова, но я всё ещё надеюсь, что остынет.

- А если и я сделаю в свою? - бросает она запальчиво, на что мне остается лишь развести руками:

- Ну, если ты считаешь, что злость и нежелание заглянуть дальше махрового “что о нас подумают” пойдут тебе на пользу, то дерзай, но тогда о чем твои слёзы, Оля? О чем ты сожалеешь, если вновь наступаешь на те же грабли?

69. Богдан

- Богдаш? - выйдя к бассейну, зовет дроля, не замечая меня в сумерках за апельсиновым деревом.

- Я здесь, детка, - тушу только начатую сигарету и иду навстречу, любуясь очертаниями плавных изгибов ее женственной, несмотря на худобу, фигуры в струящемся шелковом платье в пол. Такие обычно вызывают ассоциации с ночнушкой, но дроле безумно идет. То, как под молочным шелком колышется ее ничем не скованная, тяжелая грудь завораживает и заводит. Я весь ужин старался не пялиться. Благо, дролина дочурка не давала спуску, да и Денис тоже косил недобрым взглядом, а то пиши “пропало”, сидел бы оголодавшим придурком и пускал слюни. И дело вовсе не в том, что у меня секса не было черт знает, сколько времени. Просто захлестывали чувства и дикая потребность в моей женщине. Хотелось, не отрываясь, смотреть, касаться, слушать, быть рядом.

Прошедшие недели, пока я занимался сливом дяди Сэми, дались тяжело. Один-единственный совместный день на Гавайях после четырех месяцев эмоциональной мясорубки - это просто ни о чем, только разжег нехватку дроли в крови, требуя ее здесь и сейчас. Не знаю, как выдержал. Иной раз лежал и чуть ли не рычал, запертый, как зверь в клетке необходимостью держаться подальше, чтобы довести дело до конца и не спалиться. Касайся оно исключительно меня или Агриппины, давно бы махнул рукой на подковерные игры ушлепка Ли Роя, но он угрожал моей женщине, такое спускать с рук я не собирался.

К счастью, устроилось все довольно быстро. Как и предполагал, дядя Сэми захотел иметь в должниках Хью, поэтому дал ему контакты своего “проверенного человечка” для устранения неугодных, а дальше в дело включилась полиция, оперативно собрав нужные доказательства для заключения под стражу. На допросе “человечек”, отправивший Агриппину в последний путь, слил дядю Сэми, подкрепив какими-то переписками и документами о переводах, ведущих к компании дяди Сэми. Я же, договорившись со следствием и родней Минзер, что буду сотрудничать, быстро вышел из подозрения, хоть Ли Рой и пытался перевести стрелки на меня, якобы это я заказал Агриппину, но поскольку доказательств у него не было от слова “совсем”, кроме мотива, все это было шито белыми нитками, хотя мне ещё предстоит поучаствовать в судах в качестве свидетеля.

В процессе сбора материалов дела, а также журналистского расследования сына Агриппины, открылся целый ящик Пандоры грязных делишек Ли Роя, и понеслась моча по трубам - иски жертв домогательств, изнасилования и чего там только нет. Глаза на лоб, если честно, с кем столько лет провел бок о бок. Конечно, многое ещё нужно будет доказать, впереди куча судов, на которых мне придется присутствовать с командой адвокатов, но я готов заплатить эту цену, чтобы дролю не коснулась никакая грязь. Сейчас же мне просто хорошо, что не надо больше скрываться и держаться в стороне от моей женщины, я и так до хрена времени потерял вдали от нее. И теперь рвет на части от необходимости наверстать его любыми путями и способами, хоть я и пытаюсь себя тормозить.

- Курил, - подойдя, журит дроля с легкой укоризной.

- Немного, - подмигнув, притягиваю ее к себе и целую в макушку, уже привычно покрытую шелком.