Страница 55 из 85
- Мне повторить свой вопрос? - застыв в метре от подруги, складываю руки на груди и сверлю холодным взглядом ее загорелое, явно отдохнувшее где-то заграницей, лицо.
- Да нет, я и с первого раза услышала, - усмехнувшись, парирует Надя, не менее пристально оглядывая меня, - просто… ты не думала, что я тоже могу нуждаться в подруге, в ее поддержке и присутствии или только твои потребности важны?
- То есть я ещё и крайняя? - вырывается у меня ошарашенный смешок. То, что меня выставят виноватой, стало неожиданностью, хотя если так вдуматься, претензия вполне резонная: последнее время я была отвратительной подругой, да и в целом, обращала внимание на себя больше, чем на окружающий мир. Так страдала, что превратилась в законченный эгоцентризм. Только моя боль имела значение, все остальное я считала поправимым. А ведь где-то сейчас как-то собирает себя по кусочкам мой любимый мальчик, которому я нанесла по-настоящему глубокую рану. Вот он имеет полное право выливать на меня тонны обвинений, требовать что-то, но Надя в контексте последней встречи… сомнительно.
- Да не делаю я тебя крайней, Лар, - тяжело вздохнув, сокрушенно произносит она. - Просто… извини меня, ладно? Ну, вот так… не подумала и выдала херню.
Она поджимает губы, и я вижу, что действительно сожалеет. Но вопрос - о чем конкретно? О том, что не смогла за меня искренне порадоваться или о том, что не получилось хотя бы промолчать?
- За что ты извиняешься? Это ведь твое мнение.
- Да никакое это не мнение, - поморщившись, отмахивается она. - Хреново просто было, завидно и все виделось в дурном свете. Понимаю, что оправдание - так себе, но как есть.
Она разводит руками, поджав губы, а потом, поясняя, и вовсе пускается в душевный стриптиз.
- Знаешь, я уже давно смирилась, что ничего и ни с кем толком не получается, во всяком случае с теми, к кому душа лежит. Убедила себя, что после тридцати пяти рассчитывать можно на хороший секс и отношения с понятными правилами, с четкими границами и чувствами, которые заканчиваются ровно там, где начинается чья-то зона комфорта. И вроде оно все правильно, удобно, но ни хрена не по-настоящему. А тут ты…
- Со своими островами, планами и охуенным мужиком? - с горькой усмешкой вспоминаю слова Богдана. Они полосует сознание, оставляя ноющую рану, сочащуюся сожалением.
Как бы я хотела вернуться в тот вечер и… просто вернуться, проживать его день за днем и никогда не знать всего того, что теперь составляет мою действительность.
Надя тем временем, засмеявшись, вновь согласно разводит руками, мол, истину глаголешь, и продолжает изливать душу, а я не могу не проникнуться.
Люблю ведь ее дурынду, да и в дружбе, как и в любых других по-настоящему близких отношениях, не бывает без сучка без задоринки. Где-то столкнуться характеры, где-то вылезет эгоизм, где-то махровое морализаторство и «хотелось, как лучше». В конце концов, все мы, порой, даем лишка, проявляем свои дурацкие настроения, заморочки, говорим лишнего. Я разве лучше?
То, что Надька не смогла тогда порадоваться за меня, так я ее сейчас вот в этот конкретный момент, когда она рассказывает, что решила дать себе и Анри ещё шанс, и они провели прекрасные две недели в Монако, очень хорошо понимаю.
Не радуется мне, горько и тяжко на душе, да и завидно немного, о чем и сообщаю со смешком по дороге в дом, когда Монастырская признается, что на самом деле Анри не такой душнила и ей с ним спокойно, даже как-то надежно.
- Вот черт, надо было брать, - сокрушаюсь шутливо.
- А все, поезд уже ушел, - дразнится она и тут же добавляет. - Хотя чего тебе? Прибедняется тут ещё, постыдилась бы! Молод, красив, популярен, ради тебя готов на все, хотя финт с этой Линдси я не очень поняла. Он вроде и так сейчас на пике, зачем ему пиар-роман?
По-моему, я даже вздрогнула, застыв на секунду вместе со споткнувшимся на мгновение сердцем. Эта новость была похожа на ножевое между ребер в темной подворотне. И хотя разумом я понимала, что она ожидаемая, учитывая, сколько ублюдок Сэми талдычил об этом, все равно спазм перехватывает горло, а за грудиной начинает гореть.
Все эти дни я сознательно изолировала себя от любой информации, зная, что как только услышу что-то о моем мальчике, сорвусь. Приползу на коленях в соплях и буду просить простить меня -дуру. Честно говоря, теперь, когда тиски ужаса и аффекта немного спали, и бессилие не выедает меня по крупицам, я думаю, что так и нужно сделать, хотя бы, чтобы он знал, что значил и значит для меня так много, что я готова ради его счастья и спокойствия сдохнуть в одиночестве, потерять его, отдать другой женщине, да все, что угодно, но только не причинять такую боль.
Господи, и откуда только он узнал про то, что я беременна? - сокрушаюсь в миллиардный раз за эти недели, подозревая, что без ублюдка Сэми не обошлось, хотя зачем ему так усложнять ситуацию?
Втягиваю с шумом воздух и трясущимися руками пытаюсь выудить из сумочки ключ, благо, стою спиной к Монастырской, и она не видит, как меня колошматит. Ну, или мне казалось, что не видит, потому что буквально через минуту звучит настороженный вопрос:
- У вас все нормально вообще?
- А ты, я так понимаю, за этим приехала - разузнать, что да как? - огрызаюсь, озвучивая промелькнувшую вдруг догадку и, найдя наконец, проклятый ключ, поворачиваюсь к Монастырской, которая выглядит ошеломленной.
- Вообще-то я приехала мириться, подарок вот тебе привезла, - она достает из фирменного пакета крошечные в бежево-серой гамме пинетки от Бёрберри в их классическую клетку и все… я рассыпаюсь, глядя на эту маленькую прелесть, которую никогда не наденут пухленькие ножки.
- Лар, ты чего? Плохо? - вскрикивает Надя, удерживая мое пошатнувшееся тело.
Сунув пинетки мне в сумку, она начинает материться, забирает у меня ключ и заводит в дом, причитая. - Господи, совсем прозрачная стала, в чем душа держится?! Токсикоз что ли замучал? Сейчас, подожди…
Подруга усаживает меня в столовой, вскоре приносит воды, после которой становится чуть легче.
- Получше? - сверлит меня Надя обеспокоенным взглядом и, когда киваю, с облегчением выдыхает, но уже в следующее мгновение, как у нее всегда бывает при стрессе, взрывается. - Нет, а какого черта ты разгуливаешь одна без помощницы? Твой о чем думает? Шарахнешься вот так в обморок, а рядом никого нет и все! Что вообще происходит, почему ты не на сохранении, у тебя вес критический, я это невооруженным глазом вижу!
Она ещё несколько минут заливается, пока я не прерываю ее своим мертвенно-спокойным:
- Потому что ребенка больше нет.
Как и ожидалось, после моего признания Монастырская приходит в шок и ненадолго замолкает, но потом с ещё большей силой обрушивает на меня град вопросов. Взвесив все, понимаю, что кота в мешке не утаишь, да и перед Надей нет смысла скрывать свою проблему, поэтому рассказываю, как есть.
На сей раз это дается проще. Без слез и рвущего на части отчаяния. Сухо, по фактам, будто и не о себе вовсе. Когда заканчиваю, воцаряется гробовая тишина, Надя оглушено оседает на стул и смотрит так, словно меня уже уложили в гроб и позвали всех попрощаться. Собственно, это одна из причин, по которой я не хочу никому ничего рассказывать.
К счастью, Монастырская быстро берет себя в руки и включает бойца. Расспрашивает все от и до: какая стадия, какой прогноз, план лечения.
- У тебя хорошие врачи? Надо все связи поднять. Я пробью по своим каналам, спрошу у Анри, может, европейских подключим. Тебя должны курировать лучшие! - бравирует она, явно не зная, как справиться с тем простым фактом, что против этой чертовой болезни человечество пока бессильно.