Поцелованный огнем

Что ж, наверное, это было ожидаемо, но надеяться на лучшее все же хотелось, учитывая, что мы ни раз с Олей обсуждали поведение моей матери.

Впрочем, мне ли не знать, как Людмила Федоровна умеет накрутить, настроить, тем более что есть чем.

- Оль, давай, ты не будешь читать мне нотации. Твоей бабушки хватило за глаза. Не мне тебе рассказывать, что она за человек, чтобы….

- А в чем она не права? - прилетает мне без переходов. - Думаешь, я ничего не поняла?

Олька морщится, всем своим видом показывая отношение к открывшейся правде, а у меня все внутри съеживается.

- И что же ты поняла? - выдыхаю севшим от волнения голосом.

- Я даже не хочу это озвучивать. Ты врала нам. Выдумывала, черт знает, что. А оказывается, у тебя отношения с парнем, годящимся тебе чуть ли не в сыновья!

Я краснею, хочу извиниться за свой обман, объяснить, но следующая фраза напрочь убивает все желание.

- Это, блин, прикол что ли такой семейный? Ну, ладно папа…

Что?

- «Ладно папа»? Серьезно? - обалдев от этой махровой несправедливости, чувствую нарастающее негодование.

Сколько помню, отцу прощалось все, а на меня спускали всех собак за каждую мелочь. И от этого всегда было невыносимо обидно, но теперь… Теперь меня разрывает гнев.

- А с каких пор мы стали такими понимающими и принимающими? Почему вдруг папе можно, а, если мама, то конец света?

- Как раз, потому что ты - мать! - припечатывает Олька, вызывая у меня желание истерически расхохотаться. Шикарно, потрясающий аргумент.

- А ты - дочь, - пожав плечами, зеркалю я. - Разве ты не должна порадоваться счастью матери? За отца у тебя вон как бодро получается.

- Какое счастье, мама, очнись, ради Бога?! Я не знаю, о чем ты думаешь, но если это способ отомстить отцу…

- Боже, что за бред?! Мне нет никакого дела до твоего отца.

- Да тебе, похоже, вообще ни до кого нет дела, кроме себя.

- Ну, также, как и вам всем, - развожу руками с улыбкой, ловя вдруг какое-то удивительное спокойствие от понимания, что не хочу и не буду потворствовать этому детскому максимализму.

- Только мы своими действиями не ставим под удар всю семью, - язвит Оля в ответ и приводит беспроигрышные аргументы, будто я совсем отсталая идиотка. - Ты хоть понимаешь, чем грозит роман с медийным человеком? Тебя будут обсуждать, оценивать, сравнивать. Ты в курсе, с какими девушками Красавин встречался до тебя? Певицы, модели, актрисы. Как ты впишешься в этот ряд? Ты же…

- Что? - обрываю до того, как услышу что-то, что непременно ранит меня ещё сильнее.

- Думаю, ты и сама все прекрасно понимаешь, - выплевывает дочь и тут же отводит взгляд. Я невесело хмыкаю.

Знаю. Конечно, знаю, что не вписываюсь. Но я больше не хочу изводить себя этим, стыдиться, бояться и ревновать. Богдан выбрал меня среди всех женщин, и я больше не позволю себе сомневаться в его чувствах, в себе самой.

- Тебя так задело, что он тебе отказал? Или что? - решаю кольнуть в ответ, чтобы дочь прочувствовала, как оно.

И да, чувствует. Краснеет на глазах и тут же шипит кошкой.

- Не неси бред! Мне плевать! Я просто не хочу быть темой номер один в университете, выслушивая сальные шуточки про то, что мою мать… трахает почти мой ровесник. Это мерзко! - тараторит она, злясь и краснея с каждым словом все сильнее и сильнее. Мне тоже ужасно не по себе, особенно, когда она бьет по самому уязвимому. -Ты вообще о Денисе подумала? Каково будет ему? Или настолько преисполнилась, что на тебя запал крутой спортсмен и отъехала на радостях от реальности?

- Тон смени! Ты разговариваешь с матерью, а не с подругой! - обрываю ее вышедшую из-под контроля злость. И хотя я понимаю, что это просто эмоции, все равно больно, все равно несправедливо. И честно говоря, я так от этого устала. Устала, что каждый считает себя в праве ткнуть меня носом во все, что посчитает нужным.

Нет, хватит! Причём во всех смыслах. Моя семья в самом деле настолько обнаглела, что не видит элементарных берегов. Думаю, пришла пора их обозначить, как бы не было тяжело это делать по отношению к дочери. Но я больше не могу, а главное - не хочу задвигать свои желания и жизнь на второй план ради людей, которые этого все равно не ценят и принимают, как должное.

- Не знаю, что там тебе мерзко, - преодолевая внутреннее смятение и барьер, чеканю решительно, - но я не обязана быть для тебя удобной, чтобы ты вписывалась в узколобое понимание вещей своих сверстников. Если твоя спокойная жизнь зависит от того, что о тебе скажут и подумают, то у меня для тебя плохие новости - ты проживешь ее также, как прожила я. Хочешь так, продолжай в том же духе. Но поверь мне, когда очнёшься, поймёшь, сколько лет своей жизни потеряла. И я больше не хочу терять, Оля, я хочу просто жить и быть счастливой. Я достаточно отдала и отдаю тебе, и твоему брату, чтобы ты меня в чем-либо упрекала.

- Я это не приму! - упрямо цедит она, глядя мне в глаза, ставя явный ультиматум.

22. Лариса

Отпускать любимых людей больно. А своего ребёнка - и вовсе.… Настолько, что глядя из окна гостевой спальни на втором этаже, как дочь садится в машину, чтобы уехать в аэропорт, я, вцепившись в подоконник, не могу дышать. Глаза жжет от подступивших слез, а в груди - от отчаяния и желания броситься следом, прижать к себе Ольку и… Собственно, на этом все.

Я не знаю, что нужно сделать, чтобы она не рубила с плеча и смогла хотя бы попробовать, если не принять, то выслушать меня нормально. Понимаю, у неё травматичный опыт и воспитание принцессы, вокруг которой должен крутиться весь мир, ей сложно принять то, что не вписывается в ее понимание нормы, но мне казалось, я заслужила хотя бы толику участия и уважения своего ребенка.

Увы, ультиматум, собранные чемоданы и демонстративное хлопанье дверью, когда Оле стало понятно, что я не буду прогибаться под ее эгоизм - вот чем мне отплатили за то, что я всю свою жизнь положила ради ее с Денисом счастья. И нет, я не в претензии и не требую медаль на грудь, ведь это был мой выбор, но кажется, пришла пора признать, что он оказался неправильным по отношению к самой себе.

Естественно, напрашивается вывод: а какой тогда смысл продолжать в том же духе? Детям, конечно, так проще, но я у себя тоже есть. И пусть мне нечеловечески больно, плохо, и чувство вины разрывает на части, но я больше не хочу мириться с несправедливостью, неуважением и эгоизмом кого бы то ни было, даже если этот кто-то - мои собственные дети.

То, с каким пренебрежением Оля бросала мне свое «ладно папа» и «как ты впишешься в этот ряд» ранило очень сильно. Пусть я всегда знала, что мои близкие люди не слишком высокого мнения о моих способностях, талантах, да и в целом, обо мне. Моя закрытость, в чем-то робость и привычка уходить в тень, чтобы они чувствовали себя вольготно, воспринимались ими, как слабость, а я сама, как серая, ничем не примечательная мышь. Однако, наедине со своими детьми я позволяла себе быть открытой и искренней, уверенная, что дети видят меня настоящую за маской вечного холода и отстраненности. Увы, напрасные чаяния. С такой авторитарной семьей, как наша, детям сложно иметь критическое мышление, поэтому нет ничего удивительного, что Оля верит не своим глазам, а ушам, в которые отец и бабка долгие годы вливали картину мира, где мать - нечто, недотягивающее до уровня, с которым стоит считаться. Тем не менее, у меня была надежда, ведь моя девочка уже взрослая и пусть эгоистка, но все же не лишена эмпатии. Возможно, когда первые эмоции схлынут, она перестанет быть такой категоричной, но пока…

Пока мне невыносимо больно и страшно смотреть, как она уезжает. Чувство, будто наживую отрывают часть меня. Да и как иначе?! Это ведь моя доченька, моя кровиночка. Вспоминаю, как носила ее девять месяцев, как несмотря на немое осуждение родни, ждала ее рождения, как отдала ей всю себя и была рядом с ней во все периоды ее жизни: делила с ней все радости, горести и первые моменты. А теперь как, что? Что, если действительно не примет никогда?