Поцелованный огнем

- Господи, неужели нельзя найти мужчину по возрасту, порядочного, воспитанного, без павлиньего хвоста и наглой рожи?! - будто не слыша меня, сокрушается она.

- Тот же вопрос: неужели нельзя просто порадоваться, наконец, за своих детей. Спросить, как у них дела? Что они чувствуют, о чем переживают, чего боятся? Как им вообще живется? Да просто, черт возьми, неужели ты не можешь порадоваться тому, как живешь, чем живешь, какие имеешь возможности в этом мире… - с горечью пытаюсь достучаться до нее в последний раз, но проще, наверное, оживить камень, чем нащупать хоть какую-то струну в душе этой женщины.

- Если бы я, как блаженная дура, радовалась всему, я бы этих возможностей не имела! - снова преподносит она свое уродство, как благо и жертву. Поразительный человек, ей богу. Так договариваться с собственной совестью - это надо уметь.

- Нет, - не позволяю ей преисполнится очередной уверенностью, что она все сделала правильно. - Ты имеешь эти возможности только потому, что я такой человек.

Терпеливый, воспитанный, уважающий и любящий свою семью. Только поэтому ты все это имеешь! Но, знаешь, я устала натыкаться на собственную порядочность, как на острые колья. Вы все пользуйтесь этим и…

- Идиотами и положено пользоваться! - заявляет она со всей наглостью, пытаясь уколоть меня ещё больше. Но, если из раза в раз раздражать клетку, она перестает быть чувствительна к раздражителю - типичная физиология. Моей образованной мамочке следовало бы об этом помнить.

- Прекрасно, - растягиваю дрожащие губы в наигранной улыбке. - Только вот придется поискать других идиотов, лавочка прикрывается.

- Ох, ну, вы посмотрите, какие мы гордые…

- Что у вас тут происходит? - словно гром среди ясного неба раздается со стороны лестницы голос дочери.

Мы мгновенно оборачиваемся к ней, и у меня внутри все холодеет, когда мать ехидно тянет, поглядывая на меня с мерзкой ухмылкой:

- А это ты у своей матери спроси. Пусть она расскажет, где всю ночь шлялась.

21. Лариса

- Замолчи! - шиплю не своим голосом, выдавая с головой охвативший меня ужас.

- О, а что это вдруг? Мы уже не такие дерзкие и смелые, да? - тянет мать издевательски, прекрасно зная, что меньше всего я хочу посвящать детей в свою личную жизнь. По крайней мере, таким образом.

- Да вы чего? - переводя взгляд с меня на бабушку, недоуменно спрашивает Олька, сходя с лестницы.

- Оля, иди, пожалуйста, к себе, - прошу дрожащим голосом, глядя в загоревшиеся победным блеском змеиные глазищи. Мать, наконец, нащупав рычаг, явно собирается давить, давить, давить, пока не превратит в труху. Плевать ей на все, она ведь заботится о благе своих детей, а внуки… А что внуки? Пусть знают и мотают на ус.

- Нет-нет, пусть она останется и послушает. Чего это ты ее отправляешь? - будто в подтверждение продолжает мамочка ехидничать, смакуя мое волнение и нервозность.

- Не смей вплетать моих детей в свои инсинуации! - чеканю, готовая заткнуть ей рот собственными руками.

- Это не инсинуации, а правда! И ты стыдишься ее, потому что прекрасно все сама понимаешь!

- Да о чем вы, черт возьми? - взрывается Оля, но нам с матерью не до ее возмущений, у нас своя битва.

- Убирайся из моего дома, иначе я вызову охрану! - тихо, но непреклонно, по слогам, ибо никто не смеет угрожать спокойствию моих детей.

- Видала, полюбуйся на свою мать, - кривит губы эта, прости господи, сука в ядовитой усмешке, подключая в свой спектакль Ольку. - Променяла семью на член!

- Только, если тебя, и то с доплатой придется, - поправляю не менее ядовито, прекрасно зная, что топлю себя в игре «бедная и несчастная мать против неблагодарной дочери», но я просто не в силах ее больше терпеть.

- Мам, ты совсем? - тем временем осуждающе таращиться на меня Оля, будто я на ее глазах с катушек слетела. Может и так, но мне уже все равно. Я просто хочу, чтобы этой женщины не было ни в моем доме, ни в моей жизни.

- Оля, не лезь, пожалуйста! - прошу устало, у меня нет сил воевать ещё и с дочерью. - Иди к себе, мы сами разберемся.

- Да что вы…

- Вот так, внученька! Слыхала, вот она, в этом вся твоя мать! За мужика разорвать готова. Как за папашу твоего зубами держалась, так и в нового вцепилась намертво.

- Все! Я вызываю охрану! - развернувшись, спешу к телефону, едва сохраняя равновесие.

Меня штормит и колотит от нервов, перед глазами мушки, тошнота обжигает глотку, но я держусь из последних сил.

Чуть-чуть, осталось совсем чуть-чуть! - бормочу себе под нос, чтобы не слышать несущихся мне вслед причитаний и криков о том, что я - свинья неблагодарная и ещё куча всего того, что не пойми, каким образом используют родители во всем мире, словно существует на Земле переведенное на сотни языков пособие «Как эффективно унизить собственного ребенка».

Не помню, как и что я говорила охране, меня трясло, как припадочную, а сознание, будто уплывало. Я стояла у лестницы, смотрела, как мать заливается слезами, хватается за сердце, разыгрывая из себя жертву и ничего не чувствовала, только слёзы текли по щекам неудержимым потоком, пока брат что-то кричал мне, а дочь с невесткой и племянницами суетились вокруг моей мамочки, решившей не нытьем, так катаньем добиться своего.

- Давай, давай, гони мать! Мать ведь плохая, зла же тебе только желает! Чего же ты тогда покраснела вся! Чего даже не смотришь? - истерит она на публику. - Ой, господи, что же это делается! Вот, Олюшка, мать твоя в могилу меня загонит! Ты хоть поговори с ней, раз меня она не слушает, а то ведь…

- Заткнись, пока я сама тебя не заткнула! - обрываю ее вой, прекрасно зная, чего она добивается, выплясывая на моих нервах.

- Мама!

- А что такое? Чего же ты боишься?

- Лара, следи за языком! - обрушивается на меня со всех сторон. К счастью, приезжает охрана и полиция, иначе я бы не выдержала и на скорой в итоге увезли бы не мою мамочку, решившую идти в своем спектакле до победного конца и разыгравшую приступ, а меня, потому что такого давления, осуждения и неприязни от своей семьи мне ещё никогда не приходилось испытывать.

Брат обещает не простить, если с матерью что-то случится, будто не знает, как она умеет приставляться. Невестка, даже не взглянув в мою сторону, идёт собирать чемоданы и девочек, дочь, ничего не говоря, на панике уезжает вслед за скорой.

Когда дверь за семьей брата захлопывается, я медленно стекаю на пол, перед глазами темнеет и я едва могу дышать.

Не знаю, сколько я так сижу, но, благодаря тянущему по полу холоду вскоре становится чуть легче.

Кое-как собравшись с силами, удаётся подняться к себе в комнату, принять душ и немного выдохнуть.

Сын, к счастью, всё ещё спит. Правда, его распухшее, лиловое лицо меня пугает. Нужно будет всё-таки показать его врачу. Не то, чтобы я не доверяла Богдану, просто у него вполне может быть профдеформация и то, что для него - норма, в мире людей, несвязанных с боксом, серьёзная травма.

С этой мыслью тихонько выхожу из комнаты Дениса, чтобы позвонить нашему семейному врачу, но у лестницы сталкиваюсь со взъерошенной Олькой.

У меня моментально внутренности стягивает в раскалённый жгут.

Что она знает? А главное, что чувствует?

Пытаюсь определить по лицу, но Олька выглядит слишком уставшей, чтобы что-то понять. Под синими глазками залегли тени, лицо приобрело бледность, отчего веснушки стали ещё ярче.

- Ну, что, как она там? - тяжело вздохнув, интересуюсь нехотя, чтоб хоть как-то начать разговор.

- Съездила бы и узнала, твоя мать всё-таки! - бросают мне холодное, от которого я мысленно присвистываю. О, как!