Поцелованный огнем

20. Лариса

Я не знаю, как у нее это получается. Как она с такой филигранностью подбирает слова, прицельно попадающие, куда надо? Минуту назад мне казалось, я готова, я выдержу, а теперь с трудом держусь прямо, чтобы не склонить стыдливо головы.

Малодушно хочется послушаться и сбежать в душ - дать себе хотя бы несколько минут передышки. Возможно, смой я запах прошедшей ночи, было бы не столь неловко и получилось расправить плечи.

Однако, если сейчас уступлю хоть на шаг, на миллиметр, мать задавит меня, просто-напросто проедется, будто катком по асфальту. Поэтому, стиснув зубы, вздергиваю подбородок и упрямо смотрю в искривленное злостью лицо.

- Прекрати так со мной разговаривать, мне не двадцать лет.

- Вот именно! А ведешь себя, как малолетняя идиотка. Что это вообще было? Ты в своем уме? Бросила гостей, мы не знали, что людям говорить, все были в таком недоумении, что…

- Мне плевать! - обрываю очередной поток упреков, призванный всколыхнуть во мне все то дерьмо, что она годами упорно взращивала. И да, оно тут как тут. В голове так и крутятся все эти чертовы «неудобно как-то», «так не делают», «что люди скажут».

- Конечно, тебе плевать, - продолжает Людмила Федоровна давить, зная, что нельзя позволить мне сорваться с крючка вины. - Это ведь не тебе пришлось что-то выдумывать, чтобы объяснить твое отсутствие людям, которых ты сама, между прочим, пригласила. А ведь так всегда: наделаешь дел, а мама - разгребай, решай твои проблемы.

- И какие же мои проблемы ты решила, скажи на милость? - скривившись, интересуюсь едко, потому что, ей богу, это смешно.

- А что, ты уже забыла, как приползла ко мне в слезах, когда залетела? «Мама, что мне делать, он на мне не женится»? - как всегда, использует она мою искренность против меня же, и конечно же, вырывая слова из контекста, причем истеричного, в котором была всего лишь паника юной девочки, впервые столкнувшейся со взрослыми проблемами.

- Мне было восемнадцать лет!

- А сейчас тебе сорок! И ты снова на те же грабли. Думаешь, и этого кобеля удержать ребенком?

- Что? Что ты несешь? - нахмурившись, пытаюсь понять, как она догадалась насчет возможной беременности, но от резко-подскочившего пульса и тошноты, ничего на ум не приходит. Меня охватывает паника и ужас.

- Ой, посмотрите на нее, святая простота! - гримасничает мать и тут же выплевывает. - Ты этот спектакль своему сопляку будешь отыгрывать, а я тебя, как свои пять пальцев знаю. Думаешь, я ничего не вижу и не замечаю?

- Ты лазила в моих вещах! - осеняет меня, ибо какой бы у матери не был нюх на тайны, она все равно не могла бы с такой сучьей уверенностью, что-либо утверждать, не найдя у меня в комнате тестов на беременность. Видимо, сопоставив их с моим внешним видом, питанием и отказом от алкоголя, и пришла к своим сраным выводам.

- Конечно, лазила, - даже не пытается она сохранить видимость приличий, поражая меня до глубины души. - Надеялась, что ты не настолько идиотка, чтобы залететь от какого-то смазливого сопляка, но нет…

- Ты чокнутая, - вырывается у меня с неверящим смешком. Не то, чтобы она раньше такое не проворачивала, но проверять вещи ребенка в семнадцать и в сорок - это за гранью нормального. - Совершенно, мать твою, чокнутая!

- А ты нормальная у нас, да? На что ты надеешься?

- На то, что ты соберешь свои манатки и уберешься отсюда первым же рейсом. С меня хватит! Это дурдом какой-то! - выплевываю, даже не осознавая, что. Какой-то крик души.

- Да, конечно, - фыркает мать, как ни в чем не бывало, - чтобы тебя-дуру облапошили, и ты осталась с голой жопой?! Нет, дорогуша, не выйдет, хотя я вижу, этот сопляк тебе здорово мозги промыл.

- Боже, прекрати нести бред! Ты вообще о нем ничего не знаешь!

- А мне и не надо! - повышает она голос. - Какой нормальный, молодой мужик станет крутить шашни с взрослой бабой?! Не задумывалась, зачем ему разведенка с прицепом, когда вокруг столько молодых девок?

Что ж, браво! Как всегда, четко по моим страхам и сомнениям, но в этот раз я не сдамся. Просто из принципа не сдамся.

- Задумывалась! Если ты не в курсе, из всего бывают исключения.

- Ну да, - расползается на тонких губах ядовитая усмешка. - С таким-то счетом в банке чего бы и исключению не быть. Этот прохвост наверняка уже и замуж позвал? Ребенка-то вон, как оперативно заделал тебе - дуре, чтобы наверняка не соскочила.

- Замолчи! Ты такая… - я не нахожу слов, просто кривлюсь от отвращения и желания убраться от нее подальше, чтобы не отравляла своим ядом все то прекрасное, что у нас произошло с Богданом. - Знаешь, тебя даже жаль.

- Это тебя жаль. Столько лет, а ума ни грамма, сплошная розовая вата. Стоило только на тебя внимание обратить первому-встречному, и ты уже поплыла. Что, серьезно в любовь веришь? Ещё и рожать от него, поди, собираешься?

Она издевательски ухмыляется, всем своим видом показывая, что я для нее - открытая книга. Жалкая такая книга, потрепанная, никому не нужная.

- Не твое дело, ясно! - тоже повышаю голос, отгоняя от себя упаднические мысли. - Ещё раз повторяю, собирайся и проваливай, видеть тебя больше не могу!

- Да что ты?! Видеть она не может. Смотрите-ка, смелая стала. Долгов-то в курсе, что мать его сына таскается, бог знает с кем?

Сказать, что я в шоке от этого выпада - не сказать ничего.

- Ты что, совсем рехнулась? - кричу не своим голосом. Давить на меня Долговым и его чертовым мнением - это за гранью вообще всего.

- А что такое? - язвит мамочка с довольной улыбкой, будто нащупала ту самую красную кнопку. - Думаю, ему будет очень интересно узнать, что вокруг его денег и сына вьется какой-то стервец, который наверняка спит и видит, как оттяпать себе лакомый кусочек.

- Он не стервец, а известный спортсмен, ясно тебе! - не в силах больше сдерживать свой гнев и негодование, рычу дикой кошкой.

- Да, но таких денег, как у тебя, у него все равно нет.

- Я даже не собираюсь с тобой спорить. Ты, черт возьми, невменяема, раз решила стращать меня Долговым. Как тебе вообще такое в голову приходит? Ты хоть перед чем-нибудь готова остановиться? Есть у тебя хоть что-то святое? - чеканю, едва сдерживая нервную дрожь. Меня трясет от этой циничности, беспринципности и готовности на все, ради своих проклятых целей.

- Мое святое - это, чтобы мои дети жили достойно и по уму! - рапортует она чуть ли не по слогам свою лицемерную правду. - И ты живешь! И будешь жить, пока твоя мать держит руку на пульсе!

Боже-божечки! - лезут мои глаза на лоб от такого апломба и самомнения.

- Нет, я больше не хочу это слушать. Не хочу это понимать! И принимать! - качаю головой в полнейшем оцепенении и шоке, ибо смотрю на эту абсолютно чужую мне женщину, и понимаю, что она ведь в самом деле верит в то, что говорит и ни о чем не жалеет, уверенная, что сорок лет гнобила своих детей во имя их блага. И так от этого становится не по себе, так страшно и горько. Ведь все равно надеешься до самого конца, что однажды человек, обидевший тебя, раскается, пожалеет. А тут ещё и медаль на грудь себе навесил.

- А что ты хочешь? - продолжает мать уничтожать мою только-только обретенную надежду и уверенность. - Играть в любовь и верить в сказки? Ну, поиграешь лет пять, а дальше что? Снова начнешь свою сказку у шалав вылавливать? На кой ты будешь ему через пять лет?

- Это уже не твоя забота, - шепчу, пытаясь сглотнуть душащий меня ком.

Что-что, а свое дело Людмила Федоровна знает туго. Все мои болевые точки, слабые места в обороне для нее не секрет, и она хлещет по ним, абсолютно не щадя сил, и уж тем более, меня.