Метаноя

...Я потерял этого человека, которого, как мне казалось, любил. И в этой потере я понял: я потерял не его – я потерял то, что он мне давал. Я скорбел о своем комфорте, а не о нем. Мне было стыдно. Я понял, что не умею любить...

...Я понял, что любовь познается не тогда, когда все хорошо, а когда приходит испытание. И тогда я перестал ждать, что другой будет соответствовать моим ожиданиям. Я учился принимать человека таким, какой он есть, не пытаясь переделать. Я перестал обижаться, когда меня не понимали, не ценили, не отвечали взаимностью. Я учился любить без ответа. Я учился радоваться добру другого, даже если это добро не имеет отношения ко мне. Даже если другому хорошо без меня. Даже если его счастье – не моя заслуга.

Как это было трудно... Я пытался ”любить” – и чувствовал насилие над собой. Оказалось что любовь – это не чувство, которое можно вызвать усилием. Я пытался не обижаться – и обида накатывала с новой силой. Я пытался радоваться чужому успеху – и внутри шевелилась зависть. Мое сердце было маленьким и жестким, как кулак. Я не мог его раскрыть...

Я понял: я не могу заставить себя любить. Любовь это дар, который приходит, когда мы расчищаем место. Что я могу убирать то, что мешает любви: гордость, эгоизм, обидчивость, требовательность. Я начал убирать. Медленно, по кирпичику разбирал стену, которой окружил свое сердце.

...Однажды мой близкий человек совершил поступок, который меня ранил. Он даже не знал, что ранил. Старый я взорвался бы, обиделся, начал бы доказывать, как мне больно. Но в этот раз я сделал иначе. Я не сказал ничего. Я просто смотрел на него и вдруг... понял. Я понял, что он не хотел меня ранить. Он просто был собой, со своими слабостями, своей слепотой, своей ограниченностью. Как и я. И в этот момент я перестал видеть его поступок – я увидел его. Человека, который так же, как я, нуждается в прощении, в принятии, в любви...

И в этом видении мое сердце раскрылось. Я не сделал усилие – оно само раскрылось, как цветок на солнце. Я почувствовал, что этот человек вошел в меня. Не как гость, который должен вести себя по правилам. А как тот, кому здесь – дом. Мое сердце перестало быть только моим. Оно стало больше. В нем появилось место для другого.

Силуан Афонский говорит: ”Любовь – это когда боль другого становится твоей болью, а радость другого – твоей радостью”. Я понял это. Я не мог раньше любить, потому что моя боль была только моей, а чужая была чужой. Теперь я начал чувствовать: его боль – она моя. Его страх – он во мне. Его нужда – она моя нужда. Я стал местом для другого.

...Я почувствовал это соединение. Не в романтическом смысле, а в глубоком, духовном. Я перестал быть замкнутым одиночкой. Я стал частью целого, и другие стали частью меня. Мое сердце расширилось настолько, что в нем появилось место не только для близких, но и для тех, кого я раньше не замечал, для тех, кто мне мешал, для тех, кого я осуждал.

...Любовь – это не состояние, которое достигают однажды. Это постоянное расширение, которое нужно возобновлять. Каждый раз, когда меня ранят, я должен выбирать: сжаться или раскрыться. Сжаться – безопасно, но мертво. Раскрыться – больно, но живо. Я выбираю раскрыться. Не потому, что я сильный. Потому что я узнал: только раскрытое сердце может любить. Только сердце, которое стало домом для другого, – живое сердце...

Всю жизнь я жил в себе, защищал себя, берег себя. И был один. Когда я начал выходить из себя, когда я начал открывать дверь, когда я позволил другим войти – я обрел то, что искал. Не безопасность, а любовь. Не покой, а жизнь.

...Я снова и снова учусь любить...

Мой друг ошибся, задел меня, не заметил моей боли. Старая привычка сказала: обидеться, отойти, наказать молчанием. Я почти сделал это. Но потом я представил его. Не его поступок – его. Усталого, растерянного, тоже ищущего любви, но не умеющего ее дать. И мое сердце раскрылось. Не широко, не до конца, но достаточно, чтобы сказать: ”Ничего страшного. Я понимаю”. И в этих словах не было насилия. Была правда: я действительно понимал, потому что я сам такой. Мое сердце стало его домом – не идеальным, не уютным, но открытым. Господи, расширь мое сердце. Сделай его домом для тех, кого Ты мне даешь. Пусть оно будет тесным для меня одного и большим – для всех, кого Ты любишь. Аминь.

+

20. Возвращение блудного сына

(Духовный дневник обретения целомудрия)

.

”Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят”

(Мф. 5:8)

.

Я понимал целомудрие как набор запретов, касающихся главным образом телесной сферы. Не смотри, не читай, не думай, не делай. Я пытался соблюдать эти запреты, но чувствовал, что они не делают меня цельным. Наоборот, они создавали напряжение: я запрещал себе одно, но внутри меня боролись другие страсти – гордость, гнев, зависть, уныние. Я был как человек, который закрыл одну дверь, но оставил открытыми все остальные, и воры продолжали грабить его дом.

...Моя ”чистота” – это иллюзия. Я соблюдал внешние правила, но моя душа была раздроблена. Я мог быть ”чистым” телом, но мой ум блуждал в нечистых помыслах. Я мог воздерживаться от действий, но мое сердце было привязано к десяткам вещей, людей, желаний. Я был не цельным, а разорванным на куски. Одна часть меня хотела Бога, другая – комфорта, третья – признания, четвертая – удовольствий. И все эти части воевали между собой, не оставляя места для мира...

Святитель Игнатий пишет: ”Целомудрие есть целостная мудрость, собранность души, нераздробленность ее страстями”. Я не был собран. Я был рассыпан. Как разбитое зеркало, каждый осколок которого отражал что-то свое. Мое сердце не было единым. Оно было полем битвы, где боролись десятки страстей, и ни одна не хотела уступать.

...Я же думал, что целомудрие – это одна добродетель из многих, и притом не главная. Я не знал, что без целомудрия все остальные добродетели – как вода в решете. Можно быть щедрым, но если сердце раздроблено – щедрость будет с примесью тщеславия. Можно быть терпеливым, но если сердце раздроблено – терпение будет с примесью гордости.

Требовалось собирать себя из частиц внутреннего хаоса, подчинить его себе. Я понял, что не могу так жить. Моя душа напоминала комнату, где одновременно играют несколько радиостанций. Я не мог сосредоточиться на молитве, потому что ум улетал. Я не мог любить, потому что сердце было занято собой. Я не мог радоваться, потому что радость тут же захватывалась какой-нибудь страстью.

...Я начал с молитвы. Не вычитывание правил, а попытку стоять перед Богом всем существом. Не раздробленным умом и рассеянным сердцем, а собранным, единым. Я начал следить за своими желаниями. Не подавлять их, а наблюдать, куда они меня тянут. Я учился отличать необходимое от страстного, важное от навязанного.

Самым трудным было отказаться от многозадачности, планов, от информационного шума, от постоянной смены впечатлений. Я учился быть в одном месте, в одно время, с одним делом.

Тогда я почувствовал как мечется моя душа, ища, за что бы зацепиться, чем бы развлечься. Я чувствовал, как страсти – старые, знакомые, удобные – тянут меня в разные стороны. Я был как человек, который пытается собрать рассыпанные бусы: только соберешь одну часть, как другая рассыпается.

...У Феофана Затворника я нашел: ”Целомудрие есть возвращение ума в сердце. Пока ум вне сердца, душа раздроблена”. Я понял, что мой ум был кочевником. Он жил где угодно: в воспоминаниях, в фантазиях, в чужих делах, в тревогах о будущем. Но не в сердце. Я начал возвращать его. Каждый раз, когда ум убегал, я мягко, без раздражения, приводил его обратно. В дом, который должен был стать единым.