Метаноя

...Однажды я стоял на литургии. Вокруг были люди, были привычные слова, были движения. Но в этот раз я вдруг почувствовал: я здесь. Не умом в прошлом или будущем, не сердцем, разорванным на десятки привязанностей, а всем собой – здесь, перед Богом. Мое сердце было тихим. Не пустым – собранным. Все его части, которые раньше воевали друг с другом, вдруг затихли и соединились вокруг единого центра...

Я не мог описать это состояние. Это было похоже на то, как если бы в комнате, где одновременно работали десятки приборов, вдруг отключили все, и остался только один тихий, ровный звук. Я не чувствовал экстаза, не чувствовал особой теплоты. Я чувствовал цельность. Я был одним целым. И в этой цельности я впервые ощутил, что значит быть чистым сердцем.

Чистое сердце – сердце без раздражения, любящее всех. Я не любил всех, но я начал понимать, что такое целостность. Это когда ты не разделен в себе. Когда ты не хочешь одного и другого одновременно. Когда ты не служишь двум господам. Когда твое сердце собрано в одной точке – в Боге. Целомудрие и есть соединение души с Богом. Я почувствовал это соединение. Не как постоянное состояние, а как миг, который показал, куда идти. Когда душа собрана, когда она не раздроблена страстями, она становится способной к единству с Тем, Кто един. Раздробленная душа не может вместить Бога, как разбитый сосуд не может вместить воду.

И еще я понял, что целомудрие – это не раз и навсегда данная чистота. Это направление. Это постоянное возвращение ума в сердце. Это постоянный выбор единого центра вместо множества разрозненных страстей. Это война, которая не заканчивается до самой смерти. Но в этой войне есть великий дар: чем больше я собираю себя, тем больше места в моем сердце становится для Бога.

...До сих пор я далек от истинного целомудрия. Мои дух, душа и тело часто живут отдельной жизнью. Но я знаю теперь, что такое цельность, и я знаю, что она стоит всех усилий. Потому что только цельное сердце может увидеть Бога. Только нераздробленная душа может вместить Его любовь...

Сегодня я снова собирал себя. Утром ум убежал в тревоги, сердце разорвалось между делами, тело металось от одного к другому. Я остановился. Сделал паузу. Сказал себе: ”Ты – один. Ты – здесь. Ты – перед Богом”. И в этой остановке, в этом собирании, я почувствовал: осколки соединяются. Не навсегда, не до конца, но соединяются. И в этом соединении рождается тишина. И в этой тишине – Он. Собери меня воедино, чтобы я стал цельным, чтобы я мог вместить Тебя. Ибо Ты – Един, и я хочу быть с Тобой.

+

21. Соединение в Боге

(Духовный дневник обретения милосердия)

.

”Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут”

(Мф. 5:7)

.

Милосердие – это не акт благотворительности. Хотя я долго думал, что это именно так. Если я видел нуждающегося, я мог подать милостыню. Если слышал о чужой беде, мог пожертвовать деньги. Я считал себя милосердным, потому что не проходил мимо, потому что помогал, потому что ”отдавал ближнему”.

...Я шел по переходу, ко мне протянул руку нищий. Я машинально достал монету, бросил в его кружку и прошел мимо. И в этот момент я поймал себя на мысли: я не почувствовал ничего. Я дал деньги, как платят налог – чтобы отвязались, чтобы совесть была спокойна, чтобы иметь право сказать: ”Я же помог”. Но сердце мое не дрогнуло. Боль этого человека не стала моей болью. Я остался в своем теплом мире, а он – в своем холодном. Между нами была стена. И я не пытался ее разрушить. Этот случай ясно показал, что моя ”милостыня” – это не милосердие. Потому что милосердие, это не когда ты даешь от избытка, а когда ты отдаешь от себя. Я давал от избытка. Мне было не жалко монеты, потому что у меня их много. Но мне было жалко себя – своего времени, своего комфорта, своей душевной тишины. Я не пускал чужую боль в свое сердце. Я держал дистанцию. Я был благотворителем, но не милосердным...

Исаак Сирин пишет: ”Милосердное сердце – это сердце, которое горит любовью ко всей твари и не может видеть или слышать о какой-либо боли, не проливая слез”. Я не проливал слез. Я видел чужую боль и оставался сухим. Моя душа была защищена броней равнодушия, которую я называл ”здоровыми границами”. Я не знал, что мои границы – это стены, которые отделяют меня не от чужих проблем, а от жизни.

...Но когда мой близкий человек переживал трагедию. И я не мог помочь деньгами, не мог помочь советом, не мог ничем, кроме одного – быть рядом. И в этой беспомощности я впервые почувствовал: мне больно. Не от того, что у меня проблемы, а от того, что больно ему. Я вдруг ощутил его боль как свою. Не умом, не сочувствием – всем существом.

Я испугался. Мне не нравилось это чувство. Оно было тяжелым, оно нарушало мой покой, оно требовало от меня того, чего я не хотел давать. Я попытался закрыться, как закрывался всегда: ”Это его проблема, я здесь ни при чем, я не обязан чувствовать это”. Но не получилось. Боль уже вошла.

Это что-то сдвинуло во мне. Словно рухнула стена. И я перестал защищать себя от чужой боли. Я позволил ей входить, даже если это было тяжело. Я перестал измерять, заслуживает ли человек моего сострадания. Я учился жалеть не ”достойных”, а всех, у кого болит. И самое важное, что пришло позже: я перестал искать способы ”решить проблему” и учился просто быть с болью. Своей и чужой. Не убегать, не откупаться, а стоять рядом. И в этом состоянии я чувствовал как рядом стоит Он, Распятый на Кресте за всех нас. Разделивший боль мира...

...Это было легко и мучительно. Я чувствовал, как чужая боль становится моей. Я носил ее в себе, не мог от нее избавиться, не мог переложить на кого-то. Моя душа болела. Я хотел сбежать, но не сбегал. Я оставался. И в этом оставании происходило что-то, чего я раньше не знал: я становился единым с Тем, Кто страдал. Моя боль и его боль сливались. Я переставал быть ”я” и ”он”. Мы становились ”мы” в боли...

Милосердие стало состраданием, которое сделало чужую скорбь своей собственной. Я начал это переживать. Я понял, что милосердие – это не действие, а состояние. Это когда твое сердце настолько расширилось, что в нем есть место для боли другого. Когда ты перестаешь спрашивать: ”А мне-то что за дело?” – потому что дело стало твоим.

...Однажды я встретил человека, которого раньше считал своим врагом. Он сделал мне много зла, я носил обиду годы. И вдруг я узнал, что он тяжело болен. Я пришел к нему не потому, что хотел, а потому, что чувствовал: не могу не прийти. Я переступил порог его дома, увидел его – больного, немощного, испуганного – и... моя обида исчезла. Не потому, что я ее ”простил” усилием воли. Она просто ушла, потому что не могла стоять рядом с болью...

Я смотрел на него и чувствовал: мне больно. Мне больно видеть его страдания. Мне больно, что он один. Мне больно, что мы столько лет враждовали, а теперь время уходит. Я сел рядом, взял его за руку и заплакал. Он заплакал тоже. Мы не говорили о прошлом. Мы просто были в боли вместе.

...В тот день я понял, что такое милосердие. Это не когда ты ”прощаешь” врага, потому что так надо. Это когда твое сердце настолько расширилось, что в нем есть место даже для того, кто тебя ранил. Это когда ты чувствуешь его боль как свою, и в этом чувстве исчезают все разделения. Это когда ты перестаешь быть судьей, потому что судья не может плакать с тем, кого судит. А милосердный – может.

Силуан Афонский говорит: ”Милосердие – это дар Духа Святого. Душа милующая плачет о всем мире”. Я не плакал о всем мире. Но я начал плакать о тех, кто раньше был для меня чужим. Я начал чувствовать, что их боль – моя. Не потому, что я такой хороший, а потому, что сердце стало другим. Оно потеряло свои жесткие границы. Оно стало больше.