Veni, vidi, vici

Через полчаса Жан-Мишель заговорил снова.

— Артём — хороший мальчик. Только ходит быстро и ест плохо. Я ему говорю: археолог без обеда — это уже почти скелет. Он смеётся.

— Похоже на него.

— Он вас очень ждал. Это видно, даже если он делает вид, что просто занят.

Лидия повернула к нему голову, но он уже усмехнулся и ткнул пальцем вперёд.

— Лучше смотрите туда. Скоро будет красиво.

Дорога стала уже. Асфальт сначала потрескался, потом и вовсе сменился грубым гравием. Машину затрясло. Чемодан в багажнике глухо бился о стенку на поворотах. Жан-Мишель убавил скорость, но не слишком. Солнце уже стояло высоко. Сквозь приоткрытое окно в салон влетал сухой запах травы, пыли, тёплого камня и чего-то терпкого, похожего на тимьян.

— Здесь зимой пусто, — сказал Жан-Мишель. — А летом все вдруг вспоминают, что под ногами старый мир. И сразу начинают копать, писать, спорить. Очень человеческое занятие.

— Вы давно возите экспедиции?

— Двадцать лет. Сначала моего брата — он геолог. Потом археологов. Геологи молчат. Археологи говорят. Много. Особенно когда находят кусок чего-то и сразу хотят знать про него всю правду.

— А вы?

— А я знаю только дорогу и погоду. Этого обычно хватает.

Ещё через пятнадцать минут дорога пошла вверх. Холм раскрылся не сразу. Сначала показались металлические ограждения, потом белые и серые палатки, потом бытовки, синий бак для воды, генератор, рядом стопка пластиковых ящиков, навес, под которым стояли столы. Чуть дальше — длинные полосы раскопов, обтянутые шнуром. Люди в пыльной одежде двигались между ними медленно, будто жара утяжеляла каждое движение.

— Voilà, — сказал Жан-Мишель и сам себе перевёл: — Приехали.

Он заглушил двигатель. Тишины не случилось: сразу стали слышны генератор, короткие металлические звуки инструмента, чей-то смех, скрип тента на ветру, далёкий лай собаки внизу, со стороны дороги. Земля под ногами оказалась мягкой, тёплой, и тонкий слой пыли сразу сел на носки ботинок.

Из-за навеса вышел Артём. Он шёл быстро, почти бегом, но у самой машины замедлился, как человек, который усилием воли не дал себе сорваться сразу. На нём была выцветшая рубашка с закатанными рукавами, кепка, пыльные штаны. На подбородке темнела щетина. Он остановился в шаге от Лидии и улыбнулся коротко, нешироко, но так, что лицо сразу стало мягче.

— Привет.

— Привет.

Он потянулся к чемодану, но Жан-Мишель уже вытащил его и сказал, будто ставя точку:

— Нет. Это я донесу. Ты лучше стой красиво, раз так долго ждал.

— Спасибо, Жан.

— Я знаю, что спасибо. Я старый, а не слепой.

Артём усмехнулся, провёл ладонью по затылку и наконец посмотрел на Лидию внимательнее, целиком, будто сверяя реального человека с тем, что держал в голове последние недели.

— Ты бледная.

— А ты грязный.

— Значит, мы оба в форме.

Он всё-таки взял у неё рюкзак, не спрашивая. Лидия отпустила ремень. На секунду их пальцы соприкоснулись и тут же разошлись.

— Как долетела?

— Нормально. С пересадкой и женщиной, которая решила рассказать мне всю семейную историю.

— Это хороший знак. Значит, ты окончательно вернулась в мир живых. Тут, кстати, тоже все любят говорить. Пойдём, покажу, где ты будешь спать. Потом вода, еда, душ. Именно в такой последовательности, я не торгуюсь.

— Ты сговорился со всеми.

— Конечно. Мы тут коллективно боремся с твоей привычкой игнорировать тело.

Палатки стояли двумя рядами, между ними была натянута верёвка с сохнущими футболками. У одной бытовки сидели трое студентов с кружками. Увидев Артёма и незнакомую девушку, они загалдели почти одновременно.

— О, это та самая врач? — крикнула рыжая девчонка в широкополой панаме.

— Не ори, Ань, — бросил высокий парень в очках. — Ты как чайка на помойке.

— Сам ты чайка. Здравствуйте! Мы вообще нормальные. Просто не с утра.

Ещё один — сутулый, в бандане, — поднял руку двумя пальцами.

— Если что, я Сева. Я вчера словил лопатой по ноге, но пока держусь мужественно и художественно.

— Ты словил землю, а не лопату, — сказала рыжая.

— Технически земля летела с лопаты, так что не придирайся к моему страданию.

Артём даже не замедлил шаг.

— Потом познакомитесь. Сначала она сядет.

— Да мы не держим! — обиженно протянула рыжая. — Мы радушные.

— Вы шумные, — ответил он через плечо. — Это другое.

Лидия оглянулась на них. Рыжая засмеялась открыто и махнула кружкой так, что чуть не пролила кофе. Высокий парень закатил глаза с видом человека, давно смирившегося с чужой громкостью. Сутулый, наоборот, сел прямее, будто присутствие нового человека требовало от него внезапной серьёзности.

Палатка, которую Артём отвёл ей, стояла чуть в стороне, ближе к склону. Внутри были раскладушка, складной стул, ящик вместо тумбочки и канистра с водой. Тент нагрелся на солнце, и внутри держался сухой тканевый запах брезента.

— Не люкс, — сказал Артём. — Но здесь тише.

— Хорошо.

— Чемодан сюда. Рюкзак сюда. Если ночью будет холодно, есть второй спальник. Если будет жарко, расстёгивай всё, что расстёгивается. Змей здесь нет. По крайней мере, официально.

— Успокоил.

— Я стараюсь.

Он поставил рюкзак у раскладушки и обернулся уже без улыбки, внимательнее.

— Как ты?

— Нормально.

— Это неправда, но ладно. Вода снаружи, умывальник там, душ за бытовкой. Через двадцать минут обед. Успеешь?

— Успею.

— Хорошо.

Он сделал шаг к выходу, потом остановился.

— Лида.

— Что?

— Спасибо, что приехала.

Она посмотрела на его лицо, на пыль на воротнике, на загар у шеи, на тонкую белую полосу там, где раньше сидел городской ворот рубашки.

— Я ещё даже не распаковалась.

— Всё равно.

Он ушёл, придерживая полог рукой, чтобы тот не хлестнул её по плечу. Снаружи сразу вернулись свет и шум лагеря.

Лидия села на раскладушку. Ткань под ней натянулась и тихо хрустнула. Она расстегнула чемодан, достала бутылку воды, отпила. Вода была тёплая, но после дороги казалась почти сладкой. Потом она вышла наружу, умылась у рукомойника, где тонкая струя бежала из пластикового крана в металлический таз. От воды руки сразу покрылись мурашками. На коже осталась местная пыль, смешанная с влагой.

Под навесом к обеду собрались почти все. На столах стояли большие контейнеры с едой, бумажные тарелки, хлеб, помидоры, сыр, банки с оливками. Разговоры шли сразу в нескольких местах и пересекались. Кто-то говорил по-французски, кто-то по-русски, кто-то переходил на английский посреди фразы.

Рыжая девушка, та самая, первой пододвинула Лидии тарелку.

— Садитесь сюда. Я Аня. Я тут отвечаю за энтузиазм, плохие шутки и иногда за каталогизацию.

— Ни за что ты не отвечаешь, — буркнул высокий парень в очках, аккуратно раскладывая хлеб. — Она отвечает за хаос.

— Завидуй молча, Костя. У тебя лицо человека, который родился с таблицей в руках.

— Зато у меня после этого таблицы сходятся.

Сева, тот, что жаловался на ногу, уже жевал с видом глубокой личной преданности еде.

— Я вам сразу скажу, доктор, — проговорил он, не переставая жевать, — я не симулянт, но драматизация мне свойственна. Это лучше знать заранее.

— Замолчи и прожуй, — сказала Аня.

— Нет, ты послушай. Это важно для анамнеза.

— Боже.

Костя снял очки, протёр стекло краем футболки и сказал в сторону Лидии сухо, но без злости:

— Не пугайтесь. Первые два дня кажется, что они неисправимы. На третий день выясняется, что так и есть.

— Спасибо за поддержку, академик, — фыркнула Аня.

Артём поставил перед Лидией кружку с холодной водой и тарелку сам. Сделал это молча, но Сева сразу заметил и вытянул шею.