Veni, vidi, vici

— У вас нормальная аптечка?

Артём на секунду замолчал, потом состроил лицо с нарочитым достоинством.

— У нас есть бинты. Есть йод, кажется. Есть пластырь с динозаврами, потому что кто-то из волонтёров сунул его в общий ящик. И есть легендарная французская мазь от всего — включая, по словам Жан-Мишеля, тоску, ушибы и неверность.

— Значит, беру.

— Вот видишь. Ты уже разговариваешь как заведующая всем живым.

— Во сколько у меня билет?

— Я тебе прислал варианты. Самый удобный — вечерний рейс до Лиона с пересадкой в Стамбуле. Прилетишь ночью, переночуешь в маленьком отеле у аэропорта, а утром тебя заберёт Жан-Мишель. Я уже договорился.

— Ты всё решил.

— Я просто знаю, что если оставить тебе пространство для колебаний, ты в нём поселишься.

Лидия поставила телефон на полку, чтобы освободить обе руки. Камера теперь показывала потолок и край шкафа.

— Не командуй.

— А то что?

— Ничего. Просто не командуй.

— Вот сейчас ты звучишь живее. Значит, всё правильно.

Она взяла с письменного стола паспорт, зарядку, планшет, пауэрбанк. Рядом лежал раскрытый анатомический атлас. Она поставила его обратно на полку, а вместо него взяла тонкую тетрадь и карандаш.

— Ты серьёзно берёшь бумажную тетрадь? — спросил Артём.

— У неё батарея не садится.

— Справедливо. Я тебя люблю именно за этот мрачный практицизм.

Она ничего не сказала. Он подождал полсекунды и, как человек, почувствовавший под ногами неровность, сразу сменил тон на более лёгкий.

— Ладно. По прилёте не геройствуй: бери такси, езжай в отель, спи. Утром в восемь тебя заберут. Жан-Мишель говорит по-русски примерно так, будто воюет с каждым словом, но он очень надёжен. И не пугайся дороги. Сначала будет красиво, потом — просто пыльно.

— Ты уже обещал мне плохой кофе и комаров.

— И от своих обещаний не отказываюсь. Ещё у нас тут студенты. Они славные, но шумные. Один парень вчера полчаса доказывал, что римский гвоздь — это, цитирую, «древний хардкорный индустриальный артефакт». Если он попадётся тебе первым, не суди по нему обо всей экспедиции.

— Поздно.

— Жестоко. Но, пожалуй, заслуженно.

Он посмотрел куда-то в сторону, нахмурился.

— Мне надо бежать. Тут Марина машет руками так, будто нашла голову Цезаря. Хотя, зная Марину, это, скорее всего, очередной кривой камень. Ты доедешь до аэропорта и напишешь. Обязательно.

— Напишу.

— И поешь что-нибудь.

— Посмотрим.

— Нет. Не «посмотрим». Поешь.

— Ты опять давишь.

— Да.

Связь оборвалась раньше, чем она успела ответить. На экране осталось его лицо, застывшее в нелепом полусерьёзном выражении, потом всё исчезло.

К вечеру город снова намок. В аэропорту пахло кофе, мокрыми куртками, полиролью для пола и чужими духами. Табло перелистывалось беззвучно. У стойки регистрации спорила пара с огромным багажом: мужчина говорил быстро и обиженно, женщина отвечала тонким режущим шёпотом, от которого становилось неловко даже тем, кто стоял рядом. Лидия держала паспорт и билет, чувствуя в ладони ровный прямоугольник документов и гладкий край пластиковой карты.

На контроле безопасности сотрудник вежливо, но устало попросил открыть сумку.

— Медицинские принадлежности? — спросил он, разглядывая аккуратно уложенные упаковки.

— Да.

— Вы врач?

— Ординатор.

— Шприцов нет?

— Нет.

— Жидкости в пределах нормы. Проходите.

Он вернул несессер уже не так небрежно, как брал. Перед рамкой металлодетектора Лидия сняла часы, положила их в лоток, шагнула вперёд, услышала короткий писк, вернулась, сняла тонкую цепочку с шеи и прошла снова. Во всём этом была такая знакомая последовательность движений, что тело выполняло их почти само.

Самолёт вылетел с задержкой. В салоне горел приглушённый жёлтый свет. Соседкой оказалась женщина лет пятидесяти — с тяжёлым кольцом на указательном пальце и дорожной подушкой в форме серого полумесяца. Она сразу начала устраиваться обстоятельно, шумно, с негромкими комментариями самой себе.

— Нет, это надо же так кресла ставить. Колени куда девать, спрашивается. Девушка, вы к окну? Ну и правильно. Я у прохода, мне туда-сюда бегать. Воды они, небось, опять не дождёшься.

Лидия кивнула.

— Вы по работе летите? — продолжила женщина, застёгивая ремень с недовольным лицом.

— Почти.

— А я к сестре. У неё внук родился, а она мне по видео его показывает, как будто я по экрану могу его понюхать. Не жизнь, а издевательство.

Она говорила легко, без стеснения, и этим отодвигала ту тишину, в которую Лидия с удовольствием бы провалилась. Но отвечать много не приходилось. Женщина говорила за двоих.

— Вы врач, да? Сразу видно. У вас руки такие... Не знаю, как объяснить. Собранные.

Лидия посмотрела на свои ладони, лежащие на коленях.

— Наверное.

— Вот. Я же вижу. У меня дочь стоматолог. Та тоже сидит так, будто в любую минуту кому-нибудь зуб вырвать надо.

После взлёта женщина задремала почти мгновенно, открыв рот и прижавшись плечом к креслу. Лидия достала планшет. На экране были открыты спутниковые снимки холма Мон-Оксуа, современные схемы раскопов, линии древних укреплений, зелёные и бурые пятна рельефа. Она увеличивала изображение, накладывала слои карты друг на друга, водила пальцем по оврагам, дорогам, вытянутым полосам полей. За окном самолёта почти ничего не было видно — только редкие огни внизу и отражение её собственного лица в стекле.

В Лион она прилетела глубокой ночью. Аэропорт был чище и тише петербургского. Голоса разносились дальше. Французская речь звучала быстро и округло. В такси водитель что-то спросил по-английски, и Лидия назвала адрес отеля, не вдаваясь в разговор. До гостиницы ехали по широкому шоссе, мимо светящихся указателей, пустых парковок, тёмных полос деревьев. Номер был маленький, с узкой кроватью и занавеской цвета выгоревшего песка. Кондиционер гудел сухо. Она поставила чемодан у стены, разулась, выпила из бутылки полстакана воды прямо стоя и легла поверх одеяла, не разбирая вещи.

Утром её разбудил телефон. На экране высветился незнакомый номер. Голос в трубке был низкий, шершавый и говорил по-русски с таким нажимом на согласные, будто каждая из них мешала следующей.

— Мадемуазель Лидия? Это Жан-Мишель. Я внизу. Белый «Рено». Вы не спешите, но и не делайте из меня старый памятник.

— Спускаюсь.

— Прекрасно. И возьмите воду. Дальше будет жарко.

Через семь минут она уже тащила чемодан по плитке к выходу. Белый старый внедорожник стоял чуть в стороне, забрызганный пылью до самых зеркал. У машины курил широкоплечий мужчина лет шестидесяти, с красной шеей, седой щетиной и кепкой, надвинутой на глаза. Увидев Лидию, он сразу бросил сигарету, наступил на неё каблуком и пошёл навстречу.

— Вы и есть она. Хорошо. Давайте. Это сюда.

Он взял чемодан без лишних церемоний, закинул в багажник, захлопнул крышку ладонью.

— Я Жан-Мишель. Артём говорит, вы хирург. Надеюсь, проверять не придётся.

— Я тоже.

— Отличный ответ.

В машине пахло табаком, пылью, старой тканью сидений и мятной жвачкой. На панели качалась маленькая деревянная фигурка какого-то святого с отбитыми краями. Жан-Мишель вырулил на дорогу не спеша, но уверенно. Сначала вокруг тянулись пригородные зоны, склады, заправки, низкие здания. Потом трасса освободилась, и по сторонам пошли поля.

— Вы первый раз в Бургундии? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

— Да.

— Тогда смотрите в окно. Говорить можно потом.

Лидия посмотрела. Земля снаружи была другого цвета, чем дома. Не чёрная и не мокрая, а сухая, светлая, местами рыжая. Между полями стояли каменные дома с плоскими фасадами и красноватой черепицей. По обочинам шли низкие кусты. Дальше поднимались холмы, покрытые то виноградниками, то просто выгоревшей травой. Воздух за стеклом казался неподвижным от жары, хотя машина шла быстро.